Солнце вон хлещет, будто рекой льется, листья золотятся, небо синеет глубоким цветом и дух такой, который токмо по ранней осени бывает — прохладный, терпкий и хмельной, не хуже, чем в окаянном мае.
А уж когда добрались до хором, тут совсем весело стало. Людям за ворота выкатили бочки с бражкой и вином, а значит гулять всему Савиново ночь напролет!
Андрей горстями кидал деньгу в народ, тот ловил и голосил довольно.
— Щедро, боярин!!! Любо!!!
За женихом и родня расстаралась, приветила ратников местных серебром. Подлетки шустро ползали меж поживших, собирали монеты.
Прятали, кто за щеку, а кто в ладошку. Ох, и радостный торг будет скоро! Пряников медовых, да бусиков девчачьих набрать, себя порадовать.
В хоромах за столами богатыми поначалу-то тихо было, урядно. А вот опосля второй чарки и завертелось! Семьи хучь и породнились, а все одно — стенка на стенку. Кто-то одно припомнил, кто-то другое и пошла перебранка, да не злая, а шутейная. Тётка Евдокия смеялась так писклявенько, да живо, что опричь нее все хохотом заходились.
Воевода Фрол балагурил громко, с того всем и стало понятно, в кого внучёк чубатый пошел. Ить кровь-то не водица…
Пришла пора третей чарки, под нее особый обряд — плат с невесты тягать. Мамка Житяниха и боярыня Ксения встали да и пошли к молодым — сидели-то во главе стола, как и должно. С приговором и стянули платок.
Андрей уставился не жену… Ариша зажмурилась от света, но сразу же к Шумскому взглядом метнулась. Тот обомлел — глаза огромные, печальные, испуганные. Он и не сдержался, заговорил, а ведь невместно!
— Ариша, что ты?
Она только головой покачала на его слова.
"
"— Я боялась, что ты раздумаешь, Андрей… Всю ночь металась, сны дурные видела, — и заплакала…
Тихо так, без голоса. Токмо слезы текли по щекам. Родня приметила и обрадовалась! Знак хороший, когда невеста рыдает на свадьбе-то, да не напоказ, а тихо, от души.
Андрей утешать не стал — слов не нашел — просто опустил руку под стол и взял ее пальчики в свои, сжал крепко. С того Арина рыдать перестала и посмотрела светло.
Глаза, что осенняя речка, да весенний листочек в ней…
— Горько, ой горько-то как! — Дёмка чарку свою поднял. — Целуй невесту, братка, а то вино в глотку не лезет!
Пришлось вставать и троекратно целовать Арину в щеки. Шумской про себя сокрушался тому обычаю — ведь целовать хотелось иначе, да и не при всех. Аж бровь грозно вскинул, до того не любил сборищ шумных.
А свадьбе-то что? Им бы токмо веселиться, да пить. Вон уж и пляски затеяла молодежь.
