— Тьфу на тебя за такие-то слова! Андрей неволить не станет.
Дёмка хохотнул в ответ на ее речь.
— О, как. Я тут к ней иду повеселить малёхо, а она плюется, — и замолк.
Рыжая вмиг поняла — случилось что-то.
— Дёма…вести плохие? Что ж молчишь? Говори нето! — вскинулась.
— Ты, Аринка, все же чудная. Откуль поняла-то, что я к тебе жалиться притёк? — Дёмка уселся рядом с дверью, чубом поник.
— Что?! Говори, не томи, Христа ради.
— Да все хорошо с твоим сарматом… Не о нём я.
— Тогда… Дёма, что с тобой, родимый? — Ариша чуть и унялась, но тревога за братку все ж точить стала.
— Рыжая…может, ты уразумеешь, а? Ведь ссылает отец на Буйносовское подворье. Там окромя меня еще бояричей с горкой и не чета мне. Буслаев, Соболев… И все на ту боярышню окаянную. Я ее в глаза не видел и век бы еще не знать. Говорят, красивая и гордая. А на что мне эта ехидна? Теперь у Буйносовых службу несть до святок. Отец слово с меня взял, что себя не пожалею, а род наш укреплю. Вот еду теперь…укреплять. Меня выберет — беда, а не меня — и того горше.
Ариша и поняла, что бояричу худо. Инако не притёк бы беседу такую весть. Кому жалиться-то? Отец сам гонит, Машка засмеёт, а мать и вовсе заругает за такие-то мысли. О Шумском и речи нет — тот против себя ничего и никогда не делал, с того и жалеть не будет. Остается токмо она, Аришка.
Рыжая уселась под дверью-то, и принялась утешать как умела:
— И чего ты сник? Вот не пойму. Подумаешь, Буслаев и Соболев! Ты не хуже, а то и лучше. Я про то ведаю, и другие знают.
Ты на это не оглядывайся, Дём. Ты веселый, шебутной, душевный. А уж воин какой! Мне Андрей рассказывал, что когда рядом ты, он за себя уж и не боится, знает, нето, что спину прикрывает Дёмка Медведев.
— Прям так и говорил? — Дёмка вроде серчал, но по голосу слышала рыжая — приятно ему, аж жуть.
— А как же? Андрей врать не станет.
— Вот прям и не станет. Дурёха ты, рыжая. Это у тебя с любви… — помолчал чубатый, а потом и удивил. — Смотрю я на вас и завидую. Редко когда так-то складывается.
— Дёмушка, так откуда знаешь, что у тебя так не сложится, а? Никто судьбы своей не ведает, — знала бы Аринка, сколь сама о своей-то судьбе не разумеет.
— Моя судьба ясная, как небо по весне, Арина. Жениться на чинной, воевать живота не жалея, стяжать славы роду Медведевых. Детей народить, укрепить тем род свой. Вот и всё. Стало быть, искать мне счастья не в любви, а в долге, — чубатый говорил серьезно, будто повзрослел вот прямо тут у двери ложницы.
