Прикоснуться к ней, зарыться лицом в её волосы.
Егор услышал мяуканье. Оно вывело его из забытья. Поднял голову с подушки – кино уже закончилось, на улице темно. Фифа просит есть, явно. Он же не насыпал ей корма, когда пришёл домой. Да и сам забыл поужинать. Нехотя поднялся, пошлёпал на кухню. Кошка по пути очерчивала его ноги знаком бесконечности, мурлыкала.
Мама, ты же хотела чёрного британца. Вальяжного, шерстяного, с сытым и чуть презрительным взглядом. Откуда эта рыжая уличная кошка с просящими глазками? Потому что это нужно было больше ей, чем тебе? Увидела её, дрожащую, пьющую воду из лужи, и опять отказалась от мечты.
Или это ещё один укор ему? Мол, нашла себе родную душу, раз уж ты, сынок, от меня ушёл. Или она так не считала?
– Я не хочу заедать твою жизнь, Егор. Но я так долго привыкала быть твоей матерью, что мне нелегко в одночасье понять – ты вырос и надо тебя отпустить.
Глупостью было соглашаться брать у неё завтраки в контейнере. Что он, не прожил бы без них? Ира была семейно-ориентированной, это верно.
И готовила отлично, и за бытом умела следить. Но при этом приветствовала крушение патриархальных установок и гендерных стереотипов. Это её слова, прямая цитата. Если двое работают – они вносят пропорциональный вклад в семейный быт. А значит, готовить по ночам котлетки и собирать судочки она не будет. Вот родится ребенок, тогда станет домашней клушей, если угодно, это будет её зона ответственности, а пока – сам, дорогой.
У них с мамой же была традиция, собирать друг для друга коробочки с этими самыми перекусами.
Даже пусть в маминой школе и существовала вполне сносная столовая, но до неё ещё дойти надо, не всегда успеешь. Да и время дорого. Поэтому он крошил ей салатики. А она ему готовила. У Егора на первом этаже бизнес-центра вполне приличная кафешка с бизнес-ланчами, но он туда редко ходил, да и коллеги его тоже предпочитали помещение, выделенное под кухню, с микроволновкой и пластиковыми столиками.
Когда Егор съехал вслед за Ириной, мама позвонила ему, извинилась.
Сказала, что, наверное, сильно погорячилась и очень сожалеет. И ей не хватает их ритуала с готовкой. Она по привычке идёт на кухню, собирать для него «тормозок», вспоминает, что это делать не нужно, и сама она уже, собственно, не очень нужна.
Она разучилась жить для себя, а может, никогда не умела, потому что ей никто не говорил, как это, с самого детства, росла она в семье, где мама – жертва, а папа свободное время проводил в гараже с друзьями и пивом.
