— Как у тебя дела? — окидывает взглядом. — Похорошела.
— Хороший попался хирург. Я спешу.
— Не простила меня… — горькая усмешка.
— А должна была? — взрывается у меня внутри от возмущения.
Разводит руками.
— Говорят, когда женщина любит, простит что угодно. Тем более — мужские эмоции.
— Врут, наверное. Ну, или я не женщина.
— Или не любила… — начинает манипулировать он моими чувствами."
"— Хорошего вечера, — берусь за ручку двери.
— Стой! — кладёт ладонь не дверь, закрывая её обратно. — Ну я тебе пацан что ли бегать за тобой, да ждать на крылечке? Давай, поедем поужинаем, пообщаемся.
Взрослые же люди.
С недоумением смотрю на него.
— Не хочу. Дверь отпусти.
— Ну, перестань, детка… — с уничижительной ноткой.
— Пошёл вон! — взрывает меня.
— Не хами мне, — прищуривается.
Голос становится низким. Я помню эти интонации…
Меня зажимает тут же. Я теряю уверенность. Оглядываюсь. Бессо…
Где? Но его нет. Мимо, смеясь, идут Рома и Иван Яшин. Переглянувшись, поднимаются на крылечко.
— Алёна Максимовна, Вас срочно в корпус просят подойти.
— А что такое? — вглядываюсь я в горящие вдалеке окна.
— Ааа…
— Там…
— Кровотечение! — выпаливает Яшин.
— У кого?!
— Тарханова, — закусывает губу Рома.
— Так… — сбивается с ритма моë сердце.
Аптечка там есть. В холле.
Всунув мальчишкам в руки торт, быстро сбегаю в корпус.
— Алëна! — вслед недовольно бросает Рустам.
Не оборачиваюсь. В дверях сталкиваюсь с Бессо.
— А где Тарханов?
— У себя… — с недоумением смотрит на меня.
Забегаю к Марату в комнату.
И ещё до того, как вошла, понимаю — что-то не так…
Во-первых, было бы кровотечение, его друзья бы не улыбались и не шатались бы расслабленно по территории. А это так и было, пока они не заметили меня с Рустамом. Во-вторых, Бессо был бы в курсе первым. И был бы рядом с Маратом.
Короче, нет никакого кровотечения!
Но я уже делаю шаг в комнату.
Марат валяется на животе, спиной ко мне. На голове наушники. Покачивает ей под музыку. Пишет что-то в телефоне.
Ну, всë, уходи отсюда! И быстро!
Но взгляд мой зависает на его широких плечах, с прорисованными словно на скульптуре мышцами.
И я прикрываю веки, представляя, как бы было тепло и сладко прижаться к этой спине щекой.
Издали вижу на экране окошко мессенджера. Кому пишет?
Сердце болезненно подрагивает.
Оно уже присвоило этого мальчика. И пугается от мысли, что придётся вырвать его оттуда.
Не твоë дело, Ростовская, кому он пишет. Вы никто друг другу. Это так и останется. Но я делаю шажок вперёд.
