И, поверьте мне, добрые люди, что я, бывший подле господина магистра, пал на колени и уготовился принять смерть столь же скорую, сколь и лютую. Но господин магистр сказал едино: «Не покидай круга» и обернулся к близящемуся видению: там же — о, ужас! — было черно и багрово, то и дело из клубов дыма высовывались некие рыла, щерились пасти, и глотки, зловонные и богохульные, изрыгали такие кощуны и клятвы, от которых начинали шевелиться волосы на голове…
Ульрих, сидящий на передке телеги, подтянув к груди худые ноги в трепаных, видавших виды штанах, витийствовал.
Глаза его словно освещались изнутри незримым огнем, руки с растопыренными пальцами то и дело взлетали, разметывая штопаные полы камзола. Мартин же, разморенный клонящимся к закату солнышком, лишь кивал да поддакивал, стараясь попадать в такт рассказу. Сам он, впрочем, считал такое «обхаживание простецов», к коему был столь скор его спутник, делом довольно суетным и небезопасным. Слава ученика при магистре-демоноборце, конечно, могла оказаться кстати и дать кров и хлеб, но раза три за то время, как Мартин держался Ульриха, на них спускали собак, а порой и гнали с дрекольем до самой межи селений.
«Псы и свиньи, — пыхтел тогда Ульрих, гневливо раздувая ноздри, да почесывая намятые бока. — Мы витийствуем ради услады их нищемерзкого слуха и что получаем взамен? Тумаки да шишки? О, сколь хотелось бы мне видеть, как взрастает поросль мудрости на сих полях, но, боюсь, что забиты они лишь тернием да волчцами…» Мартин же полагал подобные слова излишними, поскольку добрый товарищ его отчаянно мешал в рассказах простецам правду с вымыслом, причем первой бывала едва ли десятая часть относительно второго.
Чего ж дивного, что, когда обман вскрывался, спинам и бокам приходилось отвечать за язык? Только лишь и того, что Мартин полагал несправедливым за чужой язык — пусть даже и наилучшего товарища — отвечать своими ребрами."
"Нынче, впрочем, никаких признаков надвигающегося неудовольствия и паче злобности, не наблюдалось: угрюмые хуторяне, вёзшие назад, домой, мешки со смолотым зерном — а было их трое: отец и сын, назвавшиеся Гансом и Ганзелем Вай-сенэггерами, да заросший по щекам редким пегим волосом их работник, имени своего не сказавший, — так вот хуторяне те слушали повествование Ульриха как бы с некоторым даже интересом.
Лишь мрачный работник, что шел при коняге, время от времени сплевывал в пыль, да ворочал головой, словно не до конца доверяя слышанному.
