Но при этом надо помнить, что здесь каждый был бы готов что-нибудь устроить, если бы не боялся, что его вычислят.
И тут Трохин все понял.
— Ваня, я придумал, — сказал он. — Я готов разослать каст!
— Диктуй! — Ваня схватил его хабу-хабу.
— Диктую! — крикнул Трохин. — «Граждане! Соотечественники! Окатим штатовцев ледяной волной презрения! Ни звука врагам! Ни шороха мерзавцам! Наша сила и наше презрение — в тишине и неподвижности!»
— Бесподобно!!! — восхитился Ваня. — Недоказуемо!!! Просто, как все гениальное! Почему мы сами не догадались?!
— Допиши, чтоб каждый разослал своим соседям! — добавил Трохин.
— Это само собой, каст от такого знаменитого гражданина распространят моментально! — кивнул Ваня, сжал хабу-хабу, и она ярко блеснула в его руке."
"Ждать пришлось недолго. Трохин рассеянно смотрел вдаль, на нижние ряды, на гражданина со снятыми штанами. Гражданин ворочался в своей неудобной позе, разглядывая хабу-хабу. Наконец он развернулся, выпрямился, натянул штаны, сел в кресло ровно-ровно и сложил руки на коленках.
По рядам шла цепная реакция. Гул стремительно умолкал. Сидящие на трибунах торжествующе закрывали рты. Где-то вдалеке над креслами вскочила женщина и заверещала: «Это провокация!!! Не молчите!!! Кричите!!!», но ее не поддержали, и она умолкла.
Над секторами стадиона воцарилась зловещая тишина. И чем тише становился стадион, тем больше хотелось пропитаться этой тишиной. Каждый замер и чувствовал себя творцом тишины, и это ощущение было куда приятнее, чем чувствовать себя источником шума или непристойных поз.
Тишина становилась зловещей, Трохину начало казаться, что сейчас грянет буря. И буря действительно грянула. Откуда не ждали.
Трохин сперва не понял, что случилось, но Ваня быстро сориентировался — включил экран кресла и вывел крупным планом трибуны штатовцев. Трохин обмер — именно там сейчас повисли сплошные ряды голых задниц. А трибуны ЕИАК молчали.
Очередной ведущий, который все это время что-то бубнил, осекся и ойкнул.
— Ах вот как? — зловеще произнес ведущий, и его гигантская голографическая фигура взмахнула руками.
— Я вижу, наши штатовские друзья не хотят Объединения?!
Трибуны штатовцев заорали на горизонте. Трибуны евро-индо-афро-китайцев торжествующе молчали, продолжая окатывать их волнами презрения.
— Тогда об Объединении не может быть и речи! — подытожил выступающий, и голограмма исчезла.
Тут же со всех сторон навалился шум, все деловито вскочили с кресел, будто закончился сеанс гала-кино или трудный рабочий день.
