И спросу с тебя особого нет, — князь даже как-то обрадовался, что я несовершеннолетний. — Вот только сдается мне, что взгляд у тебя не отрока.
Я промолчал. В таких случаях оправдываться — это только вызывать дополнительные подозрения.
— Отца чтишь? — резко, громко спросил князь.
И тут, даже в глухом Средневековье, психологические приемы при допросе применяют. Зубы заговорил, дал возможность полностью сконцентрироваться на одной теме и… главный вопрос, звучащий громко, требовательно, да еще и от князя. Был бы на моем месте истинный отрок, так и опешил, может и вовсе поплыл, рассказал даже то, чего и не было.
Вот только, в подобном случае князь получил бы лишь то, чего и ожидал, испуганный малец сказал бы то, что могло смилостивить Ивана Ростиславовича. А мнение самого отрока осталось бы при нем.
— Грех то, но нет, князь, не чту более. Не может быть он мне отцом, коли предатель, когда крест целовал, да клятвы давал, но порушил их все. Людей когда своих соратников погубил, — отвечал, не показывая ни грамма сомнений.
При этом, в глубине меня бушевали страсти и сомнения. Вот только это было в таких глубинах подсознания, что если там и случился ураган, то мое основное сознание обдуло легким морским бризом.
— Вот как? И убьешь его, родителя своего? — князь сперва с веселым интересом задал вопросы, даже подался чуть вперед, но после что-то в его голову пришло и он пристально уставился на своего сына.
Да, наверняка рядом с Иваном Ростиславовичем восседал его сын. Имени только этого парня я еще не знал, не удосужился поинтересоваться, а надо бы уже вникать в расклады.
Одно понятно, Иванович он. Малец был интересным. Лет тринадцать на вид, рыжеватый, как и у папки веснушки по всему лицу. Он все еще продолжал хмуриться. При этом, я увидел, что княжич явно не возлегает на травке с напитками. Руки у, считай, ребенка были мозолистые, с синяками. Вот такая тут элита.
Все то время, пока я украдкой рассматривал княжича, я специально тянул. Пусть князь думает, что решение мне далось не просто.
Я бы не поверил, если сын ничтоже сумняшися начнет говорить о том, что готов убивать своего отца. Для человека из будущего такое вообще трудно воспринимается, по крайней мере, для меня всегда родственные узы были очень крепки и я не стал бы сдавать своего отца. Но для сознания, рожденного и воспитанного в этом мире, предательство отца таковым может и не быть, если отец презрел клятву.
— Я сам вызову его на бой, если первенство вызова мне отдаст десятник Мирон.
