Некоторые жертвы политических репрессий выходили из стационаров с теми или иными тяжелыми физическими последствиями для организма (вплоть до нетрудоспособности), другие ощущали себя психически сломленными. Некоторые, как, например, украинский шахтер и правозащитник Алексей Никитин, слесарь Николай Сорокин из Ворошиловграда, погибли во время своего пребывания в психиатрических больницах. Так, у Николая Сорокина интенсивное применение психотропных средств в Днепропетровской СПБ привело к заболеванию почек, повлекшему за собой летальный исход.
Борис Евдокимов, журналист, был болен раком во время своего пребывания в психиатрическом стационаре, однако не получил необходимого лечения от этой болезни. После двухлетнего заключения в психбольнице он был освобожден и в том же году умер в возрасте 56 лет. За пять месяцев до смерти Евдокимова ему было отказано в разрешении выехать за границу для лечения.
В ряде случаев узники после освобождения замечали у себя ранее отсутствовавшие психические симптомы невротического круга: чувство усталости, ухудшение концентрации внимания, возбудимость, вегетативные нарушения, раздражительность, ночные кошмары, временные состояния деперсонализации, острое чувство тоски.
Аналогичные состояния деперсонализации наблюдались и у освобожденных узников сталинских лагерей.
На базе СПБ часто организовывались специальные лаборатории, проводившие исследования медикаментов для психиатрии. Так, еще в 1930-е годы был организован целый ряд лабораторий, целью которых было разработка и исследование особых медикаментозных средств, притуплявших самоконтроль за высказываниями у лиц, находившихся на экспертизе.
Особое исследование уделялось изучению препаратов, способных вызывать симптомы вялотекущей шизофрении и провоцировать развитие психических заболеваний, свойственную им симптоматику.
Медицинские эксперименты проводились на заключенных, попавших в психиатрические больницы по самым тяжелым уголовным статьям или за самые тяжелые «антисоветские и антисоциальные» проступки.
Информация о таких лабораториях содержалась в глубокой государственной тайне.
Экспертные заключения диктовались, как правило, интересами следствия и с годами становились все менее объективными и доказательными. При этом в зависимости от воли «заказчика работ» преобладали то медицинский, то юридический край вменяемости, часто без попытки свести их воедино.
