– Во, притопали! – Саня потер руки и остановился перед низким домиком, окна которого были над самой землей. Толкнул дверь, но она оказалась запертой изнутри. – Фигня война, главное – маневры! – Обогнул дом с другой стороны, оттуда донесся стук, и дверь скоро открыли.
Бабам было лет по сорок, гляделись они как застиранные тряпки. Но это лишь сначала, на трезвый взгляд, потом, когда выпили, стали они почти красавицами, девками что надо, без выпендрежа…
Через три дня, до икоты устав от баб, от приблатненного Сани и от пьянки, с подтаявшей пачкой отпускных, Степан едва-едва вырвался из блатхаты.
Саня стоял на пороге и, провожая его, орал на всю Нахаловку:
– Я два срока тянул, я тут мазу держу! Я…
Его схватили за подол водолазки и утащили. Дверь захлопнулась.
Теперь Александр неспешно помешивал ложечкой чай в стакане, помалкивал, и казалось, что у него есть ответ на любой вопрос, и молчит он потому, что ему все ясно. Степана тяготило молчание, и хотелось уйти – не мог он долго находиться с Саней вдвоем.
А тот этого не чувствовал и продолжал молчать.
– Какие новости? – спросил его Степан.
– Новости? Новости, Степа, в Малинной одни и те же. Юрка Чащин на Гриню Важенина с ножом кидался, едва утихомирили. Прямо средь бела дня. Последняя, обычная новость.
– Кто такой?
– Да видел, наверное, лохматый, в джинсах ходит.
– Не у него вот тут – «привет парикмахеру»?
– У него. На проверке попался. Гриня с Астаповым отделали его, вот он и подкарауливал, счеты свести…
– Погоди. Видел я эту драку у парома.
Слушай, что за добыча? Бородулин про какую-то добычу говорил. Первый раз слышу.
– Отстал ты, Степа, от жизни. У нас теперь половина мужиков от реки кормится. Знаешь, как теперь у нас говорят? В Малинной жить можно, была бы рыба, а водки сами найдем. Рыбачат и на пароме городским продают. Утром раненько подплывут, рыбу зароют в песок у самого берега, а сверху палочку для приметы. Договорился, подвел покупателя к лунке, и дело с концом. А Юрка приноровился подглядывать и из чужих лунок торговать, либо чужие сети проверять.
Вот результат. Теперь у нас в Малинной все можно, запретов нету. Я, когда приехал сюда, когда трезвыми глазами огляделся, ей-богу, деревни не узнал. Светопреставление, кто во что горазд, жуть одна…"
"– Ладно, не пугай.
– Зачем пугать? Сам увидишь. Бога забыли, и все вверх тормашками пошло.
– А сам-то про него помнил? – едва справляясь со злостью, резко спросил Степан.
– Я про него вспомнил. Когда прижмет, все вспомнят.
