Ноги дрожали и подсекались в коленях. Пепел и сажа струились, обтекая босые ступни, царапали кожу. Он брел голый, открытый плоской пустыне и полностью беззащитный перед ней, никуда не сворачивая, и через каждые три-четыре шага отхаркивался, разрывая грудь, темными, липкими сгустками то ли слюны, то ли крови. Земля была еще горячей, подошвы жгло. Степан волочил сбитые, обожженные ноги по тому месту, где еще недавно на его глазах зеленел луг.
Чем дальше убредал, тем быстрее съеживалось пространство, справа, слева и сверху.
Плотнее подступала темнота, густела, смыкаясь с выгоревшей землей, и Степан поначалу даже не заметил, как пошел по круглому, безмолвному тоннелю, а когда заметил и попытался оглянуться, не смог повернуть голову – жесткая, непонятная сила властно держала его, даже руку не позволяла отвести назад и толкала вперед, дальше и дальше по длинному тоннелю, прямому, как шило. Смыкаясь все теснее, тоннель скоро должен был сойти на тонкое острие и закончиться. Там, на конце острия, со Степаном что-то в последний раз и навсегда случится.
Он понимал – случится, и хромал на ослабевших ногах, готовый к этому. Но тяжесть не отпускала. Избавиться от нее, стряхнуть ее было невозможно, оставалось только одно – тащить, как намертво заклепанные кандалы. «Скорей бы», – торопил Степан, хотя знал прекрасно, что от тяжести этой его не избавит никто и ничто."
"Невдалеке, в сужающейся горловине тоннеля, заструился белый свет, заполнил все пространство, замер и стал непроницаемым. Было непонятно – откуда он взялся? Ровно блестел и манил к себе… Степан заторопился.
Обгорелое, ноющее тело перестало болеть, оно теперь не чувствовалось, а там, в самой середине ровного и тихого света, ожидалось облегчение. Вдруг тугая сила круто развернула Степана и заставила обернуться. В самом начале тоннеля, в его широком, разъятом входе, увидел он все ту же плоскую, выгоревшую землю, пепел и сажу, кусок низкого, беспросветного неба и заорал беззвучно, пытаясь вырваться: он увидел еще то, что выше всяческих сил – посредине черной земли, по колено в пепле и саже, стоял беспомощным столбиком Васька.
Лохматая, извилистая поземка подкрадывалась к нему и заметала крепкие толстые ножонки. Пепел и сажа поднялись уже до выпуклых, круглых коленок. Васька, прикусывая белыми зубами вздрагивающую нижнюю губенку, смотрел робко и обреченно. Его глаза, расширенные от удивления и непонимания всего, что творилось с ним, были единственно живыми в этом мертвом, сухом и выгоревшем мире.
