Они не вздрогнули и не засветились во время рассказа Степана о встрече со Шнырем и об услышанной новости. Алексей будто лом проглотил – безучастный, оглохший, он даже не шевелился. Степановы слова, рвущиеся от злости и нетерпения, застревали, как в вате, и дальше проникнуть не могли.
– Ты еще спишь или проснулся? – не выдержал Степан и тряхнул его за плечо. – Понимаешь, о чем толкую?!
Алексей по-бычьи угнул голову, опуская ее так, чтобы не глядеть на Степана, и глухо буркнул:
– Все я понимаю. Только ты меня не агитируй, я с Пережогиным связываться не буду.
Час от часу не легче! Что угодно собирался услышать Степан, когда без ума бежал сюда по улице, но только не эти слова, произнесенные глухим и усталым голосом.
– А вчера? Ты же вчера говорил?!
Алексей еще сильнее угнул голову, и стало видно, как заалело у него, просвечивая, правое ухо.
– То вчера, а то сегодня…
– Да что случилось?! По пьянке наболтал?!
– Ну, по пьянке, если хочешь, брякнул, не подумал.
– Дешевки, ну, дешевки!
Степан рывком вскочил с дивана, и пружины, освободившись от его тяжести, длинно и противно пискнули.
Алексей сморщился, как от кислятины, тоже вскочил, догнал Степана уже у порога, лапнул за полушубок и развернул к себе лицом."
"– Коптюгин седни приходил. Он все знает. А у меня баба хворая, ребятишек надо на ноги ставить! Мне еще жить здесь! Понимаешь?! И все откажутся! Лучше не ходи и не мути воду.
– Убери руку, – тихо попросил Степан, дернулся и вышел на улицу.
В первый раз за все время житья в Шарихе ему не хотелось возвращаться домой.
Уйти бы за околицу и раствориться, исчезнуть в белом пространстве, как недавно растворилась и исчезла фигурка Шныря. Здравый голос подсказывал, что надо найти союзников, ведь должны же они быть в Шарихе, но душа, до предела заполненная обидой и злостью, здравого голоса не слушала. Она корежилась, как на огне, и безмолвно кричала. На крик никто не отозвался.
4
Заканчивалась вторая половина охотничьего сезона. Дни катились в обычной и тяжелой работе, нанизывались один на другой, схожие, как близнецы.
Пережогин о себе не напоминал. Коптюгин, выходя на связь, говорил только по делу. Но спокойствию этому Степан не верил, а когда вышел по весне из тайги, то сразу же убедился: в покое его не оставили.
Сначала вызвали в милицию. Он поехал туда, не чуя за собой никаких грехов. Карабин, как и договорились, сразу же сдал Фомину, тот расщепил топором приклад, обухом, благо силенка есть, изогнул ствол, сложил все в мешок и велел утопить в реке.
