И, чтобы это предупредить, уже по весне занялись строительством новой фермы. По правому берегу Упы и Тулицы. То есть, рядом с металлургической мануфактурой.
Для начала возводили просто земляной вал с глубоким валом. И ворот – со стороны реки, где устраивали конный причал и конную набережную, через которую и шел подъезд к новой конеферме. Большой размах. Масштабно. Основательно. По строгому плану.
Но пока только стены и причал. Людей не хватало. Из-за чего ждали, когда строительные артели, освободившиеся на других работах, будут переброшены сюда.
Однако Марфа не побрезговала второстепенным объектом и тут все осмотрела. Сверилась с графиком работ и даже дала нагоняй бездельникам. Уж что-то, а орать и ругаться у нее сегодня получалось особенно хорошо. В конце концов на кого-то требовалось выплескивать всю ту боль, что терзала ее с самого утра…"
"А под самый вечер, Марфа… хм… Алиса наорала на очередную кумушку, что пришла к ней в гости, дабы утешить. И вместе погоревать над судьбой мужей. Ведь ее тоже ушел в поход с Андреем.
Она этой женщине на голову чуть котелок не одела с каким-то горячим варевом. Просто в фурию превратилась, перейдя не на акцент, а просто на свой родной язык.
– Чего это она? – потирая ушибленный бок, спросила кумушка у служанки, когда выскочила от Марфы, едва не ошпаренная.
– Переживает, – пожав плечами ответила та. – Велела более о судьбе мужа не говорить и ее не жалеть. Саму чуть ухватом не побила, когда я хотела ее успокоить.
– Бешеная какая-то…
– А что ты хочешь? Посиди в аду и тоже такой станешь.
– Так уж и в аду?
– А откуда, сказывают, Всеслава выпустили? Так и ее оттуда же. Искупать грехи свои тяжкие. Али не слышала? Он сам сказывал, что Господь наш только молитву делом слышит. Вот – вишь сколько доброго людям сотворили. Старается. Видно много грешил. Но нрав совсем испортился. Особенно у нее. Иной раз глянешь – добрая, ладная баба. А иной и за чертовку признать не великий грех. А уж как они промеж себя иной раз собачатся…
– Бьет ее сильно?
– Да только один раз и ударил.
Она потом на него седмицу так смотрела, что мы все думали – с ножом бросится.
– Ох люта… люта…
– Адское пекло – не теплое солнышко. Добра в сердце от него не прибывает. Все сгорает. Одна зола остается. И боль…
– Так о людях заботятся.
– То умом ведь. Искупают. Но не от сердца сие идет. Да и нет у них сердца. Вот те крест, – демонстративно перекрестилась служанка. – Если бы не обет, что они дали, дабы вырваться из ада, то и не было ничего этого.
