Но это им легко! Пришли, перезнакомились со всеми — или застенчиво посветили мордой, а потом перезнакомились — и всё: ешь и общайся.
Однако человек с моим грандиозным талантом в области везения не может ничего просто так сделать. Вот смотрите, сколько всего меня подстерегает по пути: неверно одеться (в темноте-то немудрено!), споткнуться на лестнице (что тоже несложно!), но если я и дойду, то меня могут просто выгнать, сказав, что впервые видят — и еды мне не положено. И даже если меня не выгонят, вот тут-то и обнаружится, что я неправильно оделся — и в итоге надо мной весь завтрак будут потешаться матросы.
А ещё они могут потешаться над размером моей порции, над ошалевшим видом, над тем, что я шёл без фонаря… Вы даже не представляете, сколько глупостей можно совершить по пути от каюты до лестницы и от лестницы до столовой!..
В свете всего этого я слегка, как говорится, стремался… Я ведь невезучий — и с этим я живу всю свою сознательную жизнь. И вот сейчас я прямо пятой точкой чувствую, что глупая ситуация близка, что вот чуть не доглядишь — и сразу выставишь себя полным простофилей.
В коридоре вовсю хлопали двери, мелькал свет фонарей, а я всё ещё собирался с силами, чтобы одеться и выйти.
В результате я покидал каюту в полной тишине и темноте. И да, вчера я был слишком шокирован всем произошедшим, но сейчас, когда не работало зрение, я улавливал звуки воздушного судна — скрип дерева, какие-то шорохи и едва различимые завывания ветра, будто плеск воды за стеной большого корабля. Казалось, что корабль живой, что он дышит и движется, что я брожу в его огромном чреве, пока он ищет свой путь в неведомую даль.
И всё это немного завораживало и пугало…
В столовой было светло от подвешенных под потолком фонарей. Громыхали деревянные тарелки, раздавались голоса, но я банально не мог разобрать, что говорят внутри. И только один голос прозвучал отчётливо — и даже заставил меня поторопиться:
— А что за порция половинчатая? Это что? Кому?
— Может, «подобрышу» вчерашнему?
— И где его носит?
— Что, вчера подобрали кого-то?
— Это, видимо, очень сытый «подобрыш»!
Конечно, именно на этих выкриках я и вошёл в столовую, где немедленно установилась тишина.
И только пузатый седоусый матрос, который всё это время наяривал из тарелки, поднял взгляд и буркнул:
— Ты чего без фонаря, паря?
— Да как-то не нашлось… — пожал я плечами.
— А чего тогда со всеми не пошёл? — спросил всё тот же матрос.
«Ну во-о-от!..» — подумал я с тоской.
— В комнате темно.
