Хотя правильно: кто на тебя посмотрит, когда ты из книжек своих носа не высовываешь?"
"— Сколько он проиграл? — говорю я мертвым голосом. Мамины слова проходят будто сквозь меня, не задевая. Это все сейчас неважно. Важно понять, сколько осталось на счету денег. Может, если взять кредит и добавить к оставшейся сумме, то хватит хотя бы на семестр, а потом…
— Три миллиона двести, — говорит до этого молчавший папа. И у меня земля уходит из-под ног.
Я понимаю: это конец. Они выгребли мой счет дочиста. Да еще и своих денег пришлось добавить — не из воздуха же они взяли эти двести тысяч.
Наверное, это те, что откладывали на отпуск в Турции, в которую мама давно уже мечтала съездить.
— Вы не имели права трогать мои деньги, — повторяю я сухими, непослушными губами. В висок долбит так, как будто там работает маленький отбойный молоток. — Почему косячит Сережа, а расплачиваюсь всегда я?
— Поговори еще мне тут! — взвивается мама, швыряя собранные осколки в мусорное ведро. Прямо вместе с совком.
— Мальчик в беде, ему грозила тюрьма, понимаешь? А ты думаешь только о себе! Эгоистка! Тебе не кажется, что иногда надо задвинуть свои интересы ради близких?
— А тебе не кажется, что тебе стоило строже его воспитывать и не позволять все на свете? — вырывается из меня то, что я сейчас думаю.
И тут же резкая боль обжигает щеку. Мама стоит напротив меня красная, взъерошенная и потирает ладонь.
— Неблагодарная тварь! — выплевывает она мне в лицо.
Папа ничего не говорит и утыкается в кружку с чаем, давно уже пустую.
Я разворачиваюсь и молча ухожу к себе.
В коридоре сталкиваюсь с выходящим из туалета Сережкой. Он по моему взгляду понимает, что я все знаю, и неловко пожимает плечами.
— Эта…ну… прости, Оль. Мне короче жаль, что так получилось.
Я думала, что когда увижу его, задушу голыми руками. Но сейчас смотрю в виноватые глаза, которые уже давно находятся выше моих, и против воли вспоминаю, какой он был хорошенький в детстве. Пухлые щечки, вечно красные от диатеза, удивленно распахнутые голубые глазки и забавный деловой вид.
Он был веселый, ласковый малыш и не скупился на слюнявые детские поцелуи и обнимашки, которые постоянно мне доставались как любимой старшей сестре. «Ойюша», — лепетал он, старательно выговаривая мое имя. — «Люлю Ойюшу».
Вроде у нас всего два года разницы, а я всегда ощущала себя отчетливо старше. И сейчас, как старшая, не могу злиться на этого несчастного идиота. Хотя и надо бы.
