Я не смогу. Даже на месяц не смогу, а уж тем более на целый семестр. Сейчас, когда между нами все так остро и горячо, это кажется чем-то невозможным."
"С того момента, когда Тимур забирает меня из больницы домой, мы с ним точно сходим с ума: постоянно трогаем друг друга, обнимаем, говорим, занимаемся любовью. Это как необходимость — коснуться его, чтобы убедиться, что он рядом. Что у нас все в порядке.
— Я не поеду в Штаты, — говорю я ему, когда мы лежим, обнявшись, после долгого и нежного секса.
Тимур еще ближе прижимает меня к себе и выдыхает:
— Я рад, что ты так решила, Оль.
Очень рад.
И я в тот момент тоже очень рада.
А потом среди ночи меня внезапно накрывает, и я иду реветь в ванную. Потому что, как ни странно, моя невозможная любовь к Тимуру не отменяет горячего желания посмотреть другую страну и другой университет, послушать лекции крутых преподавателей и познакомиться со студентами со всего мира.
И хотя мне казалось, что плакала я тихонечко и что Тимур ничего не заметил, но утром он ходит хмурый и курит одну сигарету за другой, а потом вдруг спрашивает:
— Ты сильно туда хочешь?
— Я не поеду, Тимур, я же тебе уже сказала.
— А я не спрашиваю, едешь ты или нет. Я спрашиваю: хочешь?
— Хочу, — признаюсь я, хотя мне ужасно стыдно, будто этим своим желанием я немного его предаю.
Тимур хмурится, кусает губы:
— Ты хочешь там остаться? В смысле в Штатах?
— Нет, ты что! — пугаюсь я. — Ни в коем случае! Мне просто было бы ужасно интересно там поучиться немного… Но это ничего не значит! Просто…
Тимур поднимает на меня глаза.
И в этом взгляде столько решимости, столько упрямой нежности, что мое сердце начинает биться сильно-сильно и становится трудно дышать от переполняющего меня до краев ощущения любви.
— Тогда ты поедешь. Мы поедем. На один семестр. С отцом я попытаюсь договориться, — говорит мне отрывисто Тимур. А после того как я бросаюсь ему на шею и визжу от радости, он жестко предупреждает: — Оль, но все это будет только, если врач разрешит и если тебе через неделю станет лучше.
— Конечно, станет! — убежденно говорю я.
И, конечно, оказываюсь не права: несмотря на все мои надежды и принимаемые лекарства, лучше мне не становится. Последствия сотрясения дают о себе знать головной болью, тошнотой при резких движениях, периодическим мельканием мушек перед глазами и каким-то странным состоянием сознания и памяти, когда я с трудом вспоминаю даже самые простейшие английские слова и забываю полить цветы.
