Я сгибаю ногу птички в колене, тяну край простыни и вытираю тканью ее гладкие бедра, дрогнувшие, но все же послушно открывшиеся для меня. Плевать, что утром подумают горничные, это только начало нашей ночи. Толкаю в нее пальцы, поймав губами короткий вздох, прислоняюсь лбом к виску, пробуя на вкус ее кожу, лаская языком маленькое аккуратное ушко.
– Ммм… Илья, щекотно! – прикрыв глаза, улыбается воробышек, прогибается податливо, касаясь ладонью моего лица.
– Где, здесь? – я тут же осторожно прикусываю зубами мочку ее уха.
– Или здесь? – ловлю губами мизинец. – А может быть, здесь? – спрашиваю, сжимая руку меж разведенных ног, глубже проникая в нее. – Здесь щекотно, воробышек? Если да, то ты крайне чувствительная для птички. Мне нравится.
Воробышек замирает и распахивает глаза, а я понимаю, что невольно смутил ее. Представляю, как жаркий румянец ползет по нежным щекам и, не сдержавшись, вновь целую ее, теперь уже настойчиво требуя ответа. Добившись того, что губы птички сами смыкаются на моих, веду языком по ее щеке, зарываясь носом в волосы.
Не забывая ласкать ее.
– Я не успел сказать тебе, – шепчу в пылающее девичье ушко, – ты невозможно сладкая, птичка. Как французская булочка. Я ведь говорил, что люблю сладкое?
– Нет, не говорил, – часто дышит девчонка, – но догадаться не трудно. Что, такая же сдобная и пышная?
Ее колени сгибаются и подрагивают, и я понимаю, что скоро она позовет меня.
– Нет, – спускаю губы к шее, забывшись, оставляя на фарфоровой коже свой след. Касаюсь языком твердой горошины соска.
– Такая же свежая и вкусная. Ароматная… Черт, Женя, – уткнувшись лбом в ее лоб, прижимаю девчонку к себе, сбившись в дыхании от ее пальцев, скользнувших на мои плечи, – я так…
Но она опережает меня.
– … хочу тебя. Илья, пожалуйста! – запрокинув голову, шепчет в ночь, приглашая, жадно приникая к моему рту, и я накрываю ее тело своим.
* * *Он так и не отпустил меня после всего. Лег на спину, притянул к себе и позволил моей ноге свободно лежать на его бедре, а мне – прижаться щекой к его груди и слушать стихающее биение сильного сердца, чувствуя кожей спокойные движения его пальцев, время от времени пробегающие по моим позвонкам, перебирающие у шеи волосы.
Мне тоже сложно сдержать себя, и даже в таком покое я глажу его твердую рельефную грудь, отлитую точно из живого камня, очерчиваю ноготком линию крепкого плеча.
– Ты оказался прав, Люков, – нахожу нужным сказать, благодарно касаясь горячей кожи обласканными губами, – это было приятно. Очень.
