Рассекая его обманчиво лениво, с перекатывающейся, словно волна по гладкой прибрежной гальке угрозой.
– Я тоже эгоист и не намерен делиться. Кажется, чертов кукловод, я ясно сказал тебе отойти от нее!
– А не могу! – неожиданно смеется Игорь в ответ на прозвучавший в бесцветном голосе вызов. Отступает на шаг, открывая меня глазам Ильи. – Смотри, какая девочка, – оглаживает широкой ладонью лицо, медленно спускаясь к шее, – куколка! А ты, херов ёбарь, шмоток пожалел, с сумками заставил бегать… Видел бы ты, что я ей покупал, под ноги псиной стелился.
Никого так не обхаживал, как ее… А она не взяла, побрезговала от Игорька-то колечко принять. Сбежала…
Рука Грега касается моей голой груди, большой палец по-хозяйски властно, с удовольствием очерчивает напряженный сосок, пока я, затаив дыхание, прижимаюсь к стене, не сводя с Люкова ошалелых от страха и стыда глаз.
Он тоже следит за рукой Игоря. Сжав губы в твердую линию, поигрывает на скулах натянутыми желваками. Скользит из-под полуопущенных век колючим взглядом по животу… ниже… Медленно стягивает с головы бандану, позволив спутанным светло-русым прядям упасть на щеки и лоб.
С настораживающим хладнокровием размеренно наматывает черный платок на кисть руки, пугая меня своим молчанием.
– Прости… – только и выдыхаю я одними губами, встретившись с ним долгожданным взглядом, в то время как Игорь безжалостно расправляется с моей гордостью, вновь учащаясь в дыхании.
– Он дорог тебе? – тоже на выдохе одними губами спрашивает Илья, и я так яростно дергаю в отрицании головой, что не удерживаюсь от громкого всхлипа.
– … от меня сбежала, а ему вот, жлобу, отсасывала. Шлюха! – рычит Грег, две высокие фигуры стремительно несутся навстречу друг другу, а уже через секунду бритая голова, запрокинувшись, с такой силой врезается в шкаф-купе, что толстая панель от удара раскалывается надвое, смяв и выдавив зеркальную дверь из направляющих ход пазов, словно бумажный лист.
Игорь обрушивается возле меня громоздким кулем. Сбивая ногами ковер и тряся головой, порывается встать, но жесткие удары Люкова, оказавшегося над ним, в грудную клетку и, сразу за тем, в лицо, кажется, впервые в жизни лишают мой кошмар сознания.
Кровь хлынувшим из сломанного носа темно-алым ручьем заливает некогда так уверенно выпяченный подбородок, стекает на мощную шею, капает на пол…
Ноги не держат меня, и я падаю на колени, запутавшись в спущенных с бедер штанинах брюк. Оседаю на пол, прикрыв лицо рукой.
