Вновь захватываю губы в новой ласке, распахиваю рот, вжимая ее в себя, отрываю девчонку от простыни, с хриплым рыком впиваясь пальцами в проклятое полотенце.
Она мягче и слаще, чем я себе представлял. И куда податливее горячего воска. Ее вкус в тысячу раз пьянее хмеля и прянее вина. Заняться любовью – вот что я хочу от нее, и будь я проклят, если голый секс имеет к этому какое-то отношение.
Рука ползет по голой ноге вверх и касается резинки белья. Трусишка! Язык дважды обводит линию ушной раковины. Птичка часто дышит, закрыв глаза.
Прогнув спину, упирает ладони в мои плечи, и я, смелея, сгибаю ее ногу в колене. Спускаюсь губами вдоль шеи к ключице, прикусываю зубами тонкую кожу, отчаянно желая, чтобы последний на сегодня оплот воробышка – проклятое градовское полотенце, – наконец исчезло между нами, дав мне возможность почувствовать ее."
"Мне хочется войти в нее и остаться навсегда. Сделать своей. Толкнуться в нее, закрепляя за собой главное право владеть ею снова и снова. Мне хочется этого до одури, черт, до судорог в паху, и незнакомое, первобытное чувство собственника мощным потоком растет внутри, готовое превратить меня в зверя.
Я целую птичку под подбородком, вновь глубоко проникаю в рот, ощущая, как меня бросает в дрожь и ломает от желания одним движением раскинуть девичьи колени и познать ее… Господи… Пальцы сами ложатся на треугольник тонкого кружева, а губы шепчут куда-то в горячий висок:
– Да, воробышек. Скажи «да»… Я так хочу…
Она замирает на вздохе, распахнув глаза. Смотрит, не мигая, перед собой в потолок.
Руки так сильно впились в плечи, а тело застыло, что это останавливает меня. Господи, неужели…
В этот момент я особо остро чувствую, как бесстыже прижимаюсь к ней.
– Птичка, ты… У тебя еще никого не было, да?
Она молчит и почти не дышит, словно чего-то ждет. Медленно опускает ногу.
– Птичка, прости, – я роняю голову ей на грудь, кляня себя последними словами. – Я дурак!
И слышу в ответ изумленно-тихое. Испуганное, но не злое:
– Ты… Ты… Ты… с-с ума сошел, Люков!.
. С ума сошел…
Сердце девчонки стучит так близко, кожа под ладонями горяча… Мне так трудно оторваться от нее, успокоить утробно рычащего зверя, что я готов от боли взвыть в голос. Теплая, желанная, она становится вдруг недостижимо далекой для меня, и я в отчаянии шепчу, крепче прижимая ее к себе:
– Воробышек, прости. Я не знал, не думал, что ты… Черт! Не должен был… так…
– Илья, перестань… – такое серое в ответ, вслед за глубоким вздохом. – Пожалуйста.
