«Привет», – говорит протяжно на своем кошачьем, требовательно оглядывается на меня, и я с огорчением вспоминаю, что так и не поздоровалась с парнем.
– Здравствуй, Илья, – подступаю к его спине и тихо произношу, стараясь, чтобы голос звучал не слишком хрипло, а братья не слышали меня: – Тебя долго не было. Я беспокоилась.
Он замирает, как будто пойманный моими словами в клетку, затем, очнувшись, не спеша задвигает зеркальную дверь шкафа и поднимает глаза на свое отражение. Медленно скользит взглядом по хмуро сжатым в тонкую жесткую линию губам, по колючим глазам, холодно сверкающим в обрамлении теней, пробравшихся под кожу век, и по заросшим темной щетиной скулам.
– Долго? – переспрашивает как-то отрешенно. – Всего четыре дня.
Он устал, внезапно понимаю я. Очень. И чем-то подавлен. Это понимание как-то странно отзывается в моем сердце, толикой непривычного беспокойства и неясной тревоги, словно всегда жившая в нем тонкая иголочка, вдруг кольнув, не чая того, угодила в место, которое особенно уязвимо и болезненно для меня.
"
"Я не могу в себе разобраться, чувство слишком неожиданно и ново, и я, недолго думая, говорю, пряча за тронувшей губы улыбкой растерянность:
– Да, длинные четыре дня, в которые я успела поверить, что Илья Люков навсегда обо мне забыл.
Он, наконец, разворачивается и стаскивает с головы бандану. Устало запускает руку в рассыпавшиеся по лбу и вискам волосы.
– Привет, Воробышек, – говорит, чуть приподняв в ответ на мою улыбку уголок рта. – Как ты? – смотрит так, словно ему действительно это небезразлично.
И я пожимаю плечом, честно отвечая:
– Хорошо.
Он все еще смотрит, и я продолжаю:
– Мне намного лучше, спасибо тебе, Илья. За все. Ты очень помог, правда. А братья… – я оглядываюсь в сторону кухни и вздыхаю, – так уж случилось, что братья тут. Извини. Я поговорю с мальчишками и все объясню. Если бы они не думали, что м-между нами что-то есть, – я на мгновение смущаюсь своих слов и его прямого карего взгляда, – они бы не вели себя так дерзко.
Иван и Данил хорошие ребята и, в сущности, еще дети…
– Они смогли удивить меня, – признается Илья. – Сколько им?
– Пятнадцать, – отвечаю я.
– Неужели? – ровно замечает парень. – А выглядят старше.
– Да уж! – теперь я улыбаюсь открыто, чувствуя привычную гордость за своих младших братьев. – И на много! Такие-то верзилы!
Но Люков не улыбается в ответ, он смотрит на меня спокойно и внимательно, заставив вдруг почувствовать неловкость за свой смех.
