К этому моменту первоначальная идея для некоторых становится сверхценной идеей — конструкцией в голове, которая занимает большую часть их мышления. Такие люди становятся костяком радикальных движений и привносят наибольший вклад в развитие и усиление заложенной идеи.
— Ты гений, Кира! — воскликнула я и кинулась обнимать подругу.
Она лишь довольно ухмыльнулась.
Этим же вечером я решила навестить друида, дабы расспросить его о злом духе, у которого я якобы украла глаза.
— Заходи, Майя, — Хьялдур дружелюбным жестом пригласил меня внутрь своей палатки.
— Чаю? Как раз вода закипает.
— Нет, спасибо, — вежливо отказалась я. — Хотя… Ладно, давай.
— Ромашковый? — друид приветливо улыбнулся.
— Ромашковый, — улыбнулась я в ответ. — Но вообще я к тебе с просьбой. С вопросом, точнее.
— Вопрос? — было видно, как Хьялдур о чем-то задумался, пристально глядя на меня. — Ну… Дети… В общем, когда мужчина и женщина любят друг друга…
— Тьфу на тебя, учитель! — прикрикнула я, стараясь не заржать во весь голос.
— Не о том я! Другой вопрос!
— Фух… — облегченно выдохнул он. — Чего стряслось?
— Расскажи мне про Уна.
Хьялдур выронил глиняную чашку из рук, расплескав кипяток по шкурам на полу.
— Чего? — мрачно переспросил он.
— Про Уна. Моего духа-покровителя.
— Лучше бы ты спросила, откуда дети берутся… — вздохнул он. — Злой дух. Он лжет, подстрекает, ссорит людей.
— И все?
— И все! — Хьялдур повысил голос, грозно нахмурив брови. — И не произноси его имя в моем доме!
Черт.
Не вышло.
Это добавляет некоторую сложность в мой план.
Причем я не могла просто взять и списать изобретение арбалета на другого сильного духа — никто в это попросту не поверил бы. Все прекрасно знают, что Майя Бортдоттир поклоняется злому богу Уну, ворону лжи, и даже если бы Хьялдур вдруг объявил, что теперь надо мной покровительствует бог-олень, никто бы в такие сказки не поверил.
Чай мы пили, разумеется, в тишине.
Я довольно быстро покинула скромную обитель друида и села на берегу, глядя на море и луну, зависшую невысоко над фьордом.
В такие моменты, когда в моем плане обнаруживалась брешь, мне было мерзко от того, что в голову не лезло ничего дельного. И ведь совета спросить не у кого — не нашлось бы в этом месте, а может, и в этом мире такого человека, кто знал бы, что мне делать.
Я бы сидела так еще долго, если бы вдруг не услышала тихий, но удивительно чистый мужской голос.
