Вения делает прическу: заплетает огненно-красные пряди в косу, начиная от левого виска, затем поверх головы и вниз к правому плечу. На лицо наносят слой светлого крема, стирая все мои черты, и рисуют их заново. Огромные темные глаза, яркие полные губы, ресницы, от взмаха которых разлетаются искры света. Наконец, покрывают все тело порошком, и я сияю словно окутанная золотой пыльцой.
Потом входит Цинна, что-то неся в руках – вероятно, мое платье, из-за чехла нельзя разглядеть.
– Закрой глаза, – приказывает он.
Я ощущаю шелковистую ткань, скользящую по обнаженной коже, и тяжесть, опустившуюся на плечи.
Платье весит, наверное, не меньше сорока фунтов! Я хватаюсь за руку Октавии и вслепую сую ноги в туфли, с радостью обнаруживая, что каблуки у них дюйма на два ниже, чем у тех, в которых меня заставляла ходить Эффи. Пару минут на мне еще что-то одергивают и поправляют. Потом тишина.
– Можно открыть глаза? – спрашиваю я.
– Да, – отвечает Цинна.
Существо, которое я вижу перед собой в большом зеркале, явилось из другого мира – оттуда, где кожа блестит, глаза вспыхивают огнями, а одежда из драгоценных камней.
Платье – это что-то невероятное! – целиком покрыто сверкающими самоцветами: красными, белыми, желтыми и кое-где, на самых краешках огненных узоров, голубыми. При малейшем движении меня словно охватывают языки пламени.
Нет, я не красивая, я не великолепная, я – ослепительная как солнце.
Какое-то время мы просто стоим и любуемся.
– О, Цинна, спасибо, – шепчу я.
– Покружись, – говорит он.
Я вытягиваю руки в стороны и вращаюсь. Все восхищенно ахают.
Цинна отпускает группу и просит меня походить в платье и туфлях. К ним и привыкать не надо, они гораздо удобнее, чем те, что приносила Эффи. Платье нисколько не мешает при ходьбе, и его не приходится подбирать – одной заботой меньше.
– Ну, значит, к интервью ты готова? – спрашивает Цинна.
По выражению его лица я догадываюсь, что он разговаривал с Хеймитчем. И знает, какая я никудышная.
– Хуже некуда. Хеймитч назвал меня дохлой рыбой.
Как мы ни пробовали, ничего путного не выходит. Мне не годился ни один образ из тех, что он предлагал.
Цинна на минуту задумывается.
– Почему бы тебе не быть просто самой собой?
– Собой? Тоже не подходит. Хеймитч говорит, я мрачная и враждебная.
– Пожалуй, да… если Хеймитч рядом, – отвечает Цинна с улыбкой. – Я тебя такой не считаю. Группа тебя обожает, ты даже распорядителей Игр покорила. Что до обычных капитолийцев, то они только о тебе и говорят.
