Как в тот раз, когда Пит объявил, что влюблен в тебя, или твоя выходка с ягодами. Вот это я называю качественным шоу.
Жаль, что нельзя встретиться с Питом наедине. За односторонним стеклом уже собрались врачи с планшетами и ручками наготове. Когда Хеймитч подает мне сигнал, я медленно открываю дверь.
Голубые глаза мгновенно впиваются в меня пристальным взглядом. Каждая рука Пита пристегнута тремя ремнями, в вену воткнута игла с трубкой – если он потеряет над собой контроль, ему впрыснут транквилизатор. Пит не пытается освободиться, только настороженно наблюдает за мной, будто сомневается – человек я или переродок.
Я останавливаюсь в ярде от его кровати. Не зная, куда деть руки, скрещиваю их на груди:
– Привет.
– Привет, – отвечает он.
Да, это его голос, почти его, только в нем появились какие-то незнакомые нотки. Нотки подозрения и упрека.
– Хеймитч сказал, ты хочешь поговорить со мной.
– Хотя бы посмотреть для начала.
Такое чувство, будто он так и ждет, что я на его глазах превращусь в оборотня с пеной у рта.
Мне становится не по себе от его взгляда, и я начинаю украдкой посматривать в сторону комнаты с наблюдателями, надеясь на какие-нибудь указания от Хеймитча, но наушник молчит.
– А ты не такая уж высокая. И не особо красивая.
Я знаю, он прошел через все муки ада, и все же это замечание меня задевает.
– Ну, раньше ты тоже выглядел получше.
Совет Хеймитча не лезть в бутылку заглушается смехом Пита.
– А уж какая деликатная! Сказать такое, после всего, что я пережил!
– Мы все много чего пережили.
А деликатностью из нас двоих всегда отличался ты.
Я говорю все не то. Зачем я начинаю с ним пререкаться. Его пытали! Ему охморили мозги. Что же это со мной? Внезапно, я понимаю, что хочу накричать на него – сама не знаю почему. Пожалуй, мне лучше уйти.
– Слушай, я неважно себя чувствую. Давай загляну к тебе завтра, идет?
Я уже подхожу к двери, когда он произносит:
– Китнисс, я помню про хлеб.
Хлеб. Единственное, что связывало нас до Голодных игр.
– Тебе показали запись, где я рассказываю об этом?
– Нет.
А есть такая запись? Странно, что капитолийцы ее не использовали.
– Мы сняли ее в тот день, когда тебя спасли, – поясняю я.
Боль сжимает мне ребра точно тиски. Зря я все-таки танцевала.
– Что ты помнишь?
– Тебя, – тихо произносит Пит. – Как ты копалась в наших мусорных баках под дождем. Как я нарочно подпалил хлеб. Мама меня ударила и сказала, чтоб я вынес хлеб свинье, но вместо этого я отдал его тебе.
– Да. Все так и было, – говорю я.
