Прим рассказывает, что после обеда постоянно объявляют о собрании. Должны присутствовать все жители, кроме тех, кто занят на особо важных работах.
Следуя указателям, мы идем в Ассамблею, огромный зал, в котором без труда умещаются несколько тысяч жителей Тринадцатого. Вероятно, тут проводились общие собрания и до эпидемии оспы, когда народу было много больше. Последствия катастрофы видны и по сей день. Прим тайком показывает мне покрытых рубцами людей, детишек с уродствами.
– Им многое пришлось перенести, – говорит она.
Только после сегодняшнего утра я не настроена на жалость.
– Не больше, чем нам в Двенадцатом.
Я вижу свою мать во главе группы способных передвигаться пациентов, одетых в больничные рубашки и халаты. Среди них Финник, все такой же красивый, несмотря на отрешенный вид. В руках у него кусок тонкой веревки, меньше фута в длину, слишком короткий, чтобы сделать удавку. Пока Финник тупо смотрит кругом, пальцы его быстро двигаются, механически завязывая и развязывая многочисленные узлы.
Может, так нужно для лечения.
Я подхожу к нему:
– Привет, Финник.
Он не замечает меня, и я легонько толкаю его, чтобы привлечь внимание.
– Финник! Как дела?
– Китнисс, – произносит он, хватая меня за руку. Наверно, рад увидеть знакомое лицо. – Зачем нас здесь собрали?
– Я сказала Койн, что стану Сойкой-пересмешницей. Взамен я потребовала объявить амнистию остальным трибутам. Публично, чтобы было много свидетелей.
– О, отлично. Знаешь, я беспокоюсь за Энни. Она же не понимает.
Скажет что-нибудь не то, а ее посчитают предательницей, – говорит Финник.
Энни. Надо же, совсем про нее забыла.
– Не беспокойся, все будет в порядке.
Я пожимаю Финнику руку и направляюсь прямо к трибуне в передней части зала. Койн, просматривающая перед выступлением свои записи, удивленно поднимает брови.
– Я хочу, чтобы вы добавили в список амнистированных Энни Кресту.
Президентша слегка хмурится.
– Кто это?
– Она…
Я задумываюсь. Кто, в самом деле?
– …подруга Финника Одэйра.
Из Четвертого дистрикта. Тоже победительница Игр. Ее схватили и отправили в Капитолий, когда взорвалась арена.
– А, та сумасшедшая девочка. Тебе незачем за нее просить. У нас не принято карать слабых.
Я вспоминаю утреннее происшествие. Октавию, прижавшуюся к стене. У нас с Койн разные представления о слабости. Вслух я говорю лишь:
– Правда? Тогда почему бы ее просто не добавить в список?"
"– Хорошо, – соглашается президент, записывая имя Энни.
