Наш бывший ментор, Плутарх, а также изрядно потрепанный Финник сидят за накрытым столом, однако никто не ест. В изогнутые окна струится дневной свет, вдали можно различить верхушки деревьев. Мы, оказывается, летим.
– Что, солнышко, надоело калечить саму себя? – раздраженно бросает Хеймитч. Но тут же подхватывает меня, сильно покачнувшуюся вперед. Ловит за руку, замечает шприц. – Ага, теперь она борется с Капитолием при помощи уколов! Вот почему тебя никто и не допускает к серьезным планам. – Я недоуменно раскрываю глаза.
– Ну-ка, брось!
Хватка на запястье резко усиливается. Наконец ладонь раскрывается, и шприц падает на пол.
Хеймитч усаживает меня в кресло рядом с Финником.
Плутарх ставит передо мной тарелку с похлебкой. Кладет булочку. Сует в руку ложку.
– Поешь. – Его голос звучит куда теплее, чем у Хеймитча.
А тот усаживается напротив.
– Китнисс, я тебе расскажу, что происходит. Только молчи и не задавай вопросов, пока не разрешу. Поняла?
Я тупо киваю. И вот что мне удается узнать.
С первого дня, когда объявили Квартальную бойню, возник тайный заговор с целью вызволить нас с арены. Трибуты из Дистриктов номер три, четыре, шесть, семь, восемь и номер одиннадцать кое-что знали об этом. Хевенсби вот уже несколько лет является членом подпольной группы, готовящейся свергнуть власть Капитолия. Это его стараниями среди оружия оказался провод. Бити поручили пробить отверстие в силовом поле. Посылки с хлебом, который мы получали, несли в себе зашифрованное послание.
Номер дистрикта, где его испекли, означал третий день, назначенный для побега. Количество булочек, то есть двадцать четыре, – час. Планолет явился из Дистрикта номер тринадцать. Бонни и Твилл из Восьмого, мои лесные знакомые, не заблуждались по поводу его существования и могущественных возможностей. Сейчас мы кружным путем направляемся именно туда. В большинстве дистриктов Панема полным ходом идет восстание.
Хеймитч умолкает, чтобы дать мне усвоить услышанное. Или чтобы самому перевести дух.
"
"Это ужасно. Снова, как и в Голодных играх, меня превратили в пешку. Сделали частью хитрого замысла, использовали без моего согласия, даже не предупредив. На арене, по крайней мере, мне было известно, что мной играют.
Наши так называемые товарищи оказались чрезвычайно скрытными личностями.
– И вы ничего не сказали. – Мой голос звучит так же сипло, как и у Финника.
– Ни тебе, ни Питу. Это было слишком рискованно, – поясняет Плутарх.
