Мучительные воспоминания о вчерашнем дне представали пред ним, и плоть отзывалась, заверяя сию истину.
Лицо – особенно бровь и нос, а также затылок до сих пор гудели синяками от драки с отцом. Фёдор глубоко вздохнул, проведя по своей шее.
С тяжёлым вздохом юноша припомнил встречу с царём – какие-то пустые речи, которые Фёдор не запомнил бы, даже если бы не пил вовсе. Помнил лишь, что владыка дал волю не ехать нынче на дело.
Шашка подвела. Впервые за столько лет – да подвела. Да и пущай – нынче новой обзаведётся, и сносу ей не будет, и ещё славнее прежней будет.
Пир запомнился обжигающим пойлом. Самогон был вполовину такой же забойный, каким его угощал Луговский. Фёдор забылся, теряя счёт выпитого. Горло до сих пор горело, иссохнув от выпивки.
Юноша вновь припал к питью. Глотки померились, и лишь ныне Фёдор призадумался – кто же повелел снести ему что водицы, что кадку? Так ладно, к месту подставлена была, прямо подле кровати, что приступ тошноты ни сколь не замарал полу.
Тотчас же Фёдор приглядел на сундуке подле ложе своего кружку, наполненной наполовину.
Напиток исходил резким запахом.
«Была не была!» подумал юноша, да опохмелился неведомым пойлом.
Ядрёно вдарило в башку, что звон в ушах поднялся. Фёдор зажмурился, стиснувши зубы до скрипу, да пребольно вдарил себя в грудь, откашлявшись. Пробрало лихо – ничего не сказать.
Фёдор сел в кровати, да потянулся. Мысли степенно прояснились – не то, чтобы опричник был шибко рад этому.
Приводя себя в порядок, Фёдор принялся за утреннее бритьё.
Руки не дрожали до того самого момента, как прояснившийся разум Фёдора не припомнил ту грубость, брошенную на пиру Генриху. В тот же момент кисть дрогнула, оставляя на щеке порез.
- Сука! – сдавлено бросил Фёдор себе под нос, быстро схватил белое полотенце, да придерживая кровь.
Отчего-то померещилось ему, будто бы серебренные твари, сидевшие округ отражения, скалились боле обычного, точно в усмешке над ним.
Парень отнял полотенце от лица – благо, порез едва ли можно было назвать глубоким.
По мере того, как кровь расходилась тёмно-вишнёвыми пятном на белом полотне, память всё боле прояснялась.
С тем же скверным воспоминанием к Фёдору пришло и то, где стоял он, разгорячённый да морозе, в одной-единственной рубахе на голо тело. Опосля того – темным-темно.
Парень вновь оглядел свои покои, пригляделся к порядку на столе – пара мелочей выдало Фёдору, что кто-то накануне заходил к нему.