Дуня что-то залепетала в земном поклоне, да сбитое дыхание не давало никак изъясниться толком.
- Чёй-то ты там мямлишь? Поди же ко мне, голубушка! – повелела царица.
Едва Дуня уж сделала бы шаг, как рынды принялись сдирать с неё платье. Взор царицы наполнился жестоким безумием, покуда пред нею донага раздевали крестьянку.
- Сука! – Мария огрела девушку хлыстом.
Дуня завопила от боли, покуда её держали рынды, разведя руки в стороны.
- От ты какая ладная! Уж думала, большего унижения мне не будет! – сквозь зубы процедила Мария, принявшись яростно хлестать Дуню.
С уст царицы ссыпались проклятья да скверная грубая брань, и лишь когда рука Марии судорожно задрожала в усталости, лишь тогда она опустилась в кресло, выронив окровавленную плеть на пол.
Усталым да небрежным жестом повелела царица уволочить прочь крестьянку – та, видать, уж была без сознания.
Лютая злоба звенела в висках царицы, а глаза всё никак не просыхали от слёз подлого унижения.
…
Солнце ещё не взошло над Москвой. Вдалеке протянулись ленты серого дыма, тянущиеся вверх от пожарища.
Слабый огонь, что и доныне теплился в обгоревших головёшках, ещё долго будет смертоносным дыханием своим глодать то, что осталось от усадьбы.
Вороны уж слетелись к разорванным искалеченным телам. Перекладина с повешенными, по страшной прихоти пламени, уцелела, и казнённые всё таращились мертвенным взглядом на погоревший дом свой.
Подле же товарных рядов уже мало-помалу просыпался люд честной. Самые ранние поднимались к рынку али за водою – пока ещё не занялась заря.
Дверь кабака, коим заправлял Штаден, отворилась, и Басман-отец вдохнул полною грудью свежий утренний воздух. Уж скоро в нём подымиться и пыль, и жар, но нынче – раздолье.
Алексей опёрся плечом о дверной косяк, спохмела глядя пред собой. Широко зевнув, Басман растёр себе лицо, приходя в чувство."
"Подле кабака стояла бочка – накануне, во время грозного ливня, собралось в ней дождевой воды до самого краю. Басман умыл лицо своё, исполнившись живительной бодрости.
Алексей обернулся к кабаку, окидывая братию, спящую вповалку. Ещё вчера Алексей приметил славную девчушку – Алёну, да притом немец дал знать, чтобы опричники не посягали на неё. Немудрено, что ныне девка лежала подле Генриха. Подле их ног храпел здоровенный пёс. Будучи спущенный с цепи, не нашёл он места нигде лучше, как у ног хозяина своего.
Басман-отец затворил дверь да вышел на крыльцо, как вдруг оклинут был.
- Доброго здравия, батюшка.