Разорвал рубаху и залил раны неразбавленным раствором акрифлавина, наскоро затрамбовал перевязочным материалом и забинтовался, как мог, истратив на это последние силы.
Меня вновь одолело головокружение, и я, лишившись чувств, рухнул на линолеумный пол.
Когда очнулся, ничего не соображал и был слаб, словно новорожденный младенец.
С огромным трудом я соорудил косынку для раненой руки и отправился в бесконечное путешествие на мостик в дружной компании головокружения, боли и тошноты.
Двигатели завелись с полпинка.
«Танцующая» всегда была добра ко мне.
– Отвези меня домой, родная, – прошептал я, настроил автоматическую систему управления катером и задал приблизительное направление. «Танцующая» легла на курс, а меня снова окутала тьма, и я растянулся на палубе, охотно погрузившись в глубины забытья.
Разбудила меня, наверное, перемена в поведении катера: в сгущавшихся сумерках он уже не сновал вверх-вниз на волне Мозамбикского течения, но тихо скользил по гладким водам какой-то бухты.
Я кое-как подтянулся к штурвалу – и едва успел, потому что прямо по курсу уже виднелись неясные и тусклые очертания земли. Захлопнул заслонки дросселя, врубил нейтраль, «Танцующая» мягко закачалась на мелководье, и я узнал эти берега: предо мною был остров Большой Чайки.
Пропустив вход в Гранд-Харбор – очевидно, я выставил курс чуть южнее, – «Танцующая» подошла к самой южной россыпи крошечных атоллов, составляющих группу Сент-Мэри."
"Придерживаясь за штурвал, я вытянул шею.
Брезентовый сверток по-прежнему покоился на передней палубе, и я вдруг почувствовал, что должен от него избавиться, не вполне соображая, зачем и почему, но смутно понимая, что этот сверток – серьезный козырь в игре, в которую меня втянули недобрые люди. Я знал, что не рискну привезти его в Гранд-Харбор при свете дня, ведь за него погибли уже трое, а четвертому, мне, отстрелили полгруди. Короче, под этой оберткой пряталась весьма проблемная вещица.
Чтобы добраться до передней палубы, мне понадобилось пятнадцать минут, по пути я дважды отключался, а на подходе к свертку громко всхлипывал при каждом движении.
Следующие полчаса я промучился, пытаясь развернуть задубевший брезент и развязать крепкие нейлоновые узлы, но задача оказалась непосильной для однорукого человека, не способного толком сомкнуть слабые онемевшие пальцы. К тому же тьма в голове сгущалась, и я опасался, что потеряю сознание с инкриминирующим свертком на борту.
