Она начала грезить о том, какая у них с Владимиром будет свадьба; о том, как счастливо они заживут вдвоем; о том, как у них родятся дети: два мальчика и две девочки… Она даже начала представлять ангельски прекрасные лица своих детей.
Далекая, чуть заунывная песня деревенских баб на посиделках прервала мечты Глафиры:
Ах, запевай, подружка, песню,Запевай котору, хошь,А про любовь только не надо, —Мое сердце не тревожь.А про любовь только не надо, —Мое сердце не тревожь.Ах, два знакомые крылечкаВ памяти осталися:А на одном крыльце влюблялись,На другом рассталися.
А на одном крыльце влюблялись,На другом рассталися.Ах, дорогой, такая силаОдолела вдруг меня:А сколько было – всех забыла,Не могу забыть тебя!А сколько было – всех забыла,Не могу забыть тебя!Владимир вздрогнул, глаза открылись, мутный сонный взгляд скользнул по Глашиному лицу.
– А, это ты? – странно проговорил он.
Он резко выпрямился: широкие плечи забелели в темноте.
– Я пошел, – хмуро обронил он, – ты спи…
Глаша не успела и рта открыть, как он, скоро натянув брюки, исчез в проеме дубовой двери, на подушке остался его темный, короткий волос и легкий аромат «Кёльнской воды»[21].
Глава 5
Владимир Махнев стал частенько захаживать к своей кузине. В основном, это были ночные визиты. О женитьбе он даже и не зарекался, словно навсегда забыл о своем поспешном обещании. Справедливости ради, надобно сказать, что обещание сие было слишком уж неубедительным. Оно могло вселить уверенность только неопытной Глафире, которая считала Вольдемара человеком честным и благородным.
Любой, более искушенной светской особе была бы ясна суть таких невнятных обещаний, но только не ей. Она свято верила в совместное будущее с любимым кузеном.
Их встречи были столь же страстными: он потихоньку вел ее тропой познания все новых плотских наслаждений. Его ночные ласки были столь искусны и смелы, что Глафира, вспоминая днем о том, что он с ней вытворял накануне, впадала в оцепенение и давала себе обещания: что более не будет делать все эти постыдные вещи.
Но наступала ночь, он приходил к ней тихо, словно лис, и… заново вертелась карусель. Она подчинялась его яркой страсти, шла на уступки смелой, безумной фантазии.
Летняя жара изнуряла горячим дыханием, пахло цветами, сухой землей, луговыми травами. С утра, пока было прохладно, Глафира гуляла по лесу, думая, бог знает, о чем. Большей частью – то были думы о Владимире. Она мысленно вела с ним диалоги, смеялась невпопад и хмурилась.
