– И да, я насмотрелась на пробуждение чародеев, подобного счастья мне не надо.
Я не стала заверять, что у нее все будет иначе, – она почти взрослая, и ломка ей не грозит.
– Видела, кандедрон зацвел?
Посерьезневшая Лил кивнула.
– Подожди расстраиваться, возможно, земля дает о себе знать.
Скручивая вышитую салфетку в тугую трубочку, я покачала головой.
– Кандедрон погибал, у меня все не доходили руки заняться им. А сегодня он зацвел. Маги земли спасают растения осознанно. Оливер не знал нужного заклинания и, не отдавая себе отчета, исцелил растение, которому было плохо.
Оставив посуду, Лил крепко обняла меня.
– Джемма, все будет хорошо. Мы справимся.
Делиться страхами с девочкой было нельзя, и я бодро улыбнулась:
– Я знаю, Лил. Ладно, чего это я сижу? Пойду делать крем для госпожи Брюм, а ты начинай собирать вещи.
Отстранившись и заглянув мне в лицо, Лил хмуро поинтересовалась:
– Зачем, если до экзаменов два месяца?
– Мы переезжаем, – весело сообщила я. – Все новости потом. Владелица мясной лавки обещала подойти к шести вечера, но она не отличается особым терпением, так что мне необходимо поторопиться.
Я ушла, оставив воспитанницу в растрепанных чувствах.
Объяснять, почему мы бежим с насиженного места, совсем не хотелось. Я еще и сама не свыклась, что тихая жизнь закончилась.
Закрыв дверь кабинета, с укором посмотрела на парадный портрет Рутшера.
– Здесь спокойно и Вандур, твой лучший друг, не выдаст наш секрет? Ну-ну, это первое, что он сделал, как только инспектор по делам магов переступил порог школы.
Пожаловавшись на жизнь портрету, я взялась за заказ.
Госпожа Брюм, словно предчувствуя мой скорый отъезд, возжелала целых десять банок омолаживающего крема. Все было готово, оставалось вмешать последний ингредиент и накачать силой.
Сегодня занятий не было, как и пациентов (мертвый директор не в счет), но я умаялась, когда закончила с десятой банкой.
Резерв в последние дни не радует. Отдых и полноценные семь часов сна мне необходимы, иначе узнаю, что такое выгорание, на собственной шкуре.
Узкий диван с пышной подушкой – как наваждение. Я не устояла и, заведя будильник, прилегла на полчаса.
…Серые стены судебного зала. Даже через обувь я чувствую холод мраморного пола.
– Госпожа Рутшер, вы признаете себя виновной в государственной измене? – Строгий голос бьет наотмашь.
Хочется спрятаться, забиться в укромный уголок.
– Да, признаю, – выдыхаю я обреченно.
– Ваша вина так велика, что вы заслуживаете смерти.
