Смерть была еще так далека от них, и им некогда было про нее думать, а она оказалась совсем рядом, за углом дома, и ее присутствие теперь чувствовалось во всем — кухня не была больше веселой и легкой, у Ольги стало старушечье лицо, а сам Хохлов мается и не знает, как ему жить дальше.
Он не знает, как жить, именно потому, что смерть подошла так близко.
— Пойду я посмотрю на… то место, — сказал Хохлов и поднялся из-за стола, в первый раз в жизни не доев бутерброд с «Докторской» колбасой.
— Темно на улице, как ты будешь смотреть!
— Очень хорошо, что темно, — отрезал Хохлов.
— Значит, во дворе никого нет, а я… фонариком посвечу.
Недоеденный бутерброд он взял с собой, и, когда Ольга спросила зачем, он ответил, что оставит его у подъезда для какой-нибудь собаки или кота. Привычка никогда не выбрасывать еду сохранилась из детства, как будто Хохлов был блокадник! Он не был блокадником, но ему слишком отчетливо помнилось, как штурмом брали продовольственные магазины, как не было ничего, кроме сосисок, которые казались верхом гурманства, как мать притаскивала сумки, по несколько часов отстояв в очередях.
И еще ему помнилась история, как он сам стоял за пельменями. Это было году, наверное, в восемьдесят девятом. Он вышел из автобуса и зашел в «Молочный», так назывался магазин рядом с остановкой. Он знал, что дома ничего нет, кроме картофельной запеканки, но она была с луком и без мяса, а ему хотелось именно мяса. В «Молочном» волновалась и переживала очередь, пока еще не слишком большая.
По очереди носился слух, что сейчас будут давать пельмени, по две пачки в одни руки, и студенту Хохлову так захотелось пельменей, очень горячих и очень большую миску! Он встал в очередь, стоял долго, а пельмени все еще не начинали «давать». Очередь все нарастала и уже не помещалась в магазине, выпирала на улицу, и продавщицы покрикивали на покупателей, чтобы те стояли смирно. Потом стали «давать», начались свалка и ажиотаж, но предприимчивый Хохлов успел добежать до телефона-автомата и позвонить матери, которая работала поблизости.
Мать протолкалась к нему, и они отхватили целых четыре пачки, немного помятые, но все равно чудесные, холодные, увесистые, с нарисованной красной деревянной ложкой!
С тех пор он никогда и нигде не оставлял еду. Даже в ресторане.
Пока он надевал куртку, Ольга стояла в коридоре, сложив на груди руки, и смотрела на него.
— Я сейчас, — пообещал Хохлов и выскочил из квартиры.
