И вообще волноваться совершенно не из-за чего! Нас двое, а он один.
— Но он убийца! — Это крикнула Ольга.
И Хохлов, и Пилюгин улыбнулись одинаковыми улыбками, полными мужского превосходства, означавшими, что женщинам все равно объяснить ничего нельзя, да и не нужно!.. Они, мужики, должны довести дело до конца, и точка.
Мужчины идут на войну, женщины плачут дома.
Странно было идти на войну, когда все уже почти хорошо, когда дома горит уютный свет, когда дети собираются в ванную и ссорятся из-за того, кто пойдет первым, а у женщин такие родные и добрые лица! Странно, и очень не хочется, и в прошлой жизни Хохлов ни за что не пошел бы ни с кем воевать, но все изменилось, когда убили Кузю.
Одного из них убили, а второй как будто умер сам, только некого похоронить, и уж лучше было бы похоронить и поплакать над могилой, чем так, как сейчас, и Пилюгину еще только предстоит об этом узнать!..
Их было четверо, а стало вдвое меньше — большие потери, которые никак нельзя возместить, но можно поставить точку и жить дальше, стараясь не вспоминать и все-таки вспоминая!
Вот примерно так думал Хохлов, и ему очень хотелось поставить эту самую точку.
Они доехали очень быстро — в их городке до всего можно добраться за пять минут, а пешком пройти из конца в конец всего-то за час!..
Они доехали и еще некоторое время сидели в машине, курили и не разговаривали.
Очень на войну не хотелось.
Хохлов думал, что зря он потащил Димона из дому среди ночи, когда того только сегодня выпустили из каталажки, а Пилюгин думал, что зря он втянул друга в такую скверную историю.
И обоим очень хотелось повернуть назад, и будь они в одиночестве, каждый непременно повернул бы, но они были вдвоем, и признаться в слабости — означало струсить.
Мальчики всю жизнь играют в войну, и самое тяжкое преступление в этой игре — струсить. Никак нельзя!..
— Пошли? — спросил Хохлов и задавил в пепельнице сигарету. — Раньше сядешь — раньше выйдешь! Пошли, Димон!
Не отвечая, Пилюгин полез из своей двери.
Было темно, тихо и очень морозно, и дверь громко хлопнула, как выстрелила, в неподвижном выстуженном воздухе.
Они поднялись на третий этаж по скверной подъездной лестнице, Хохлов первый, Пилюгин за ним.
— Как ты думаешь, откроет?
Не отвечая, Хохлов нажал кнопку звонка, но за тонкой створкой не раздалось никакой трели, и тогда он сильно постучал в косяк двери.
