— Разведись! Легко сказать! А дети? А квартира?
— На квартиру плевать, заработаешь, ты же мужик! Детей поделите, будешь деньги давать и с пятницы по воскресенье к себе их забирать!
— Да сколько на это денег нужно!..
Хохлов вдруг словно увидел себя со стороны.
Вот стоят они, оба-два, посреди пустынного заснеженного двора, где дремлют уставшие за день машины, и свет единственного фонаря голубыми полосами ложится на снег, а за полосами темнота и глухомань, как будто там, за границей жидкого света, сразу начинаются тайга и бурелом.
Вот стоят они, оба-два, курят и базарят о вечном, ни с того ни с сего базарят, просто так, потому что вожжа под хвост попала и настроение дурацкое, потому что вечер сегодня такой, и они обижаются друг на друга всерьез и в эту минуту всерьез уверены, что эти их дурацкие разговоры могут что-то изменить, улучшить, повернуть в другую сторону!.. Да разве можно хоть что-то изменить?!
Лавровский все еще продолжал бормотать что-то оправдательное, такое, что, по его мнению, могло бы убедить Хохлова, будто живет он правильно и «должна же у него быть в жизни радость», и Хохлову стало его жалко и стыдно за себя и за свой морализаторский тон.
В конце концов, что он сам знает о жизни?! Ничего. Ровным счетом ничего. Ну, знает, как деньги заработать, да и то так, в известных пределах, а больше… что же?..
— Дим, ты меня того, — перебил он маявшегося Лавровского, кинул в снег сигарету и наступил на нее. Огонек потух. — Ты меня извини, вот чего. Понесло меня тебя учить, а это все… ерунда.
— Да, но ты меня… не осуждаешь?
— Да кто я такой, чтобы тебя осуждать?!
— Значит, все-таки осуждаешь?
Тут Хохлов опять обозлился, хотя только что решил было проявить христианскую терпимость.
— Да какая тебе разница, осуждаю, не осуждаю?! Ты живи, как тебе надо, а я-то при чем?!
Он обошел свою машину, слегка присыпанную снегом, размахнулся и метнул мешок в мусорный контейнер, как в баскетбольную корзину. Зачем-то отряхнул перчатки, похлопав в ладоши, и полез в машину.
Лавровский метать не стал, подошел поближе и опустил пакеты культурно.
— Ну, бывай, Дим! — Промерзшее сиденье через джинсы обожгло хохловский зад, можно сказать, насквозь пронзило!"
"И кто это любит русскую зиму, мать ее так и эдак?! Кто это ждет не дождется первого снега, первого морозца, зимних забав, катания на санях и тройках?! В машину сесть невозможно, ибо процедура эта все время напоминает душераздирающую сцену замерзания во льдах из кинофильма «Красная палатка».
