Или хочешь первая?
Боже сохрани!.. Арина не хотела первой.
Чтобы уйти в ванную, нужно встать — прямо у него на глазах! — пролезть мимо, повернуться задом, еще некоторое время идти до самой ванной, и только после этого можно будет закрыть за собой дверь!
Когда дверь за ним закрылась, Арина нашарила выключатель, зажгла тусклую лампочку и огляделась. Наготу прикрыть решительно нечем. Она не захватила с собой халат, ей это даже в голову не пришло! Джинсы, то ли ее, то ли хохловские, валялись на полу, сверху была навалена еще куча одежды, а на куче наивно и стыдливо белел ее лифчик, словно сдернутый в экстазе, хотя никакого экстаза не было и в помине!
Господи, почему ей так не везет?!
Ей столько лет «это» представлялось именно в их общем с Хохловым исполнении, и вот оно так позорно провалилось.
Фигуристам не удалось получить высший балл за исполнение обязательной программы. Впрочем, выступление в произвольной тоже не произвело особого впечатления на судей!
Арина вылезла из кровати и стала торопливо натягивать на себя одежду, морщась от незнакомого мужского запаха, который пропитал за ночь все вокруг, кажется, даже ее кожу.
Она понюхала свою руку в сгибе локтя и продолжала одеваться в каком-то неистовстве. Джинсы показались ей странными, когда она их натянула, и выяснилось, что это хохловские. Разобранная и разрушенная постель, которая непристойно светилась в сумерках зимнего утра, не давала ей покоя, и, отшвырнув джинсы, она в два приема кое-как набросила на нее громадное неудобное покрывало.
Ну и пусть, думала она все время, ну и пусть так!
Ничего не вышло, и не надо нам ничего такого! Ну и пусть! Только бы выбраться отсюда и доехать до дома, а там уж она решит, что делать: то ли немедленно утопиться, то ли все-таки дождаться зарплаты и купить себе какие-нибудь сногсшибательные джинсы на все имеющиеся деньги, а потом просто тихо умереть с голоду.
Когда Хохлов вышел из ванной, она была «полностью готова», как английская аристократка перед приемом, и они уехали, даже не выпив кофе, и всю дорогу молчали, и он высадил ее у арки, даже во двор не завез, развернулся и пропал в снежной пурге, которую взметнули задние колеса его автомобиля.
Арина побрела домой.
Ужасно хотелось есть, и было понятно, что еды никакой нет — из-за «душевной смуты», как говаривала учительница литературы Ольга Валерьевна, описывая состояние то ли Достоевского, то ли Чернышевского.
