Для нее это был уже другой Рэй, тот, которого она не знала раньше. Она понимала, что никогда больше не сможет воспринимать его так, как прежде. Отныне он только мужчина. Прекрасный и мерзкий. Порочный, бессовестный и нежный, любящий. Сломавший ее и заставивший ее согласиться, хотя самой ей казалось это невозможным, чья любовь вынудила ее откликнуться и кричать от удовольствия в его объятиях, подаривший незабываемое наслаждение, и тем самым причинивший сильнейшую душевную боль. Она ненавидела и презирала себя, но к нему испытывала противоречивые чувства.
В отличие от нее, у него было оправдание. Его любовь. Он мужчина. Разве можно требовать от мужчины благоразумия, когда он одержим страстью? Если он не считал зазорным предпринимать попытки уложить ее в постель под носом у Куртни, то что можно от него ожидать, когда ее больше нет? Он живой-то ей верность никогда не хранил… В общем, Рэй он и есть Рэй. Он всегда им был и всегда будет. Его поведение Кэрол не удивило, ни капельки. Зато шокировало свое собственное.
Но она не хотела об этом думать. Она не могла ни объясниться сама перед собой, ни оправдаться. Она знала одно — это ее уничтожило, раздавило, окончательно. Ей так казалось.
Одно хорошо — нет больше влечения к Джеку. Она не мечтала больше о нем, о его любви. Мысли о близости с ним не вызывали никакого волнения. Но не сменилось ли все это еще худшим? Почему, едва открыв глаза, она думает о Рэе, а не о том, что она заперта в психушке, а волосы ее почему-то превратились в космы столетней старухи? Не о своих жутких снах и о том, что делать, а вспоминает, как бесстыдно трахалась с этим самцом, сумевшим превратить ее в самку, в животное, утратившее все человеческое.
И самое постыдное было то, что она чувствовала, что эта самка все еще в ней, потому что мысли о Рэе отзывались в ее теле сексуальным возбуждением. Даже во сне она продолжала отдаваться ему. Кэрол готова была себя за это убить. Чувствовала, как в ней появилась какая-то непреклонная жесткость к себе самой, обусловленная самонеприязнью и самопрезрением.
Всю жизнь она ощущала несправедливость по отношению к себе со стороны людей, когда ее бичевали презрением, когда отвергали, винила во всем свою мать. Душа ее бунтовалась и возмущалась, не понимая за что и почему. А теперь даже написанная о ней статья, которая в свое время причинила такую сильную боль, не вызывала больше возмущения. Бунт внутри нее успокоился, когда она признала тот факт, что никакой несправедливости по отношению к ней нет.
