Я неполноценный мужчина и не могу рассчитывать на семейное счастье, на тепло домашнего очага, я не могу дать женщине ту ласку, о какой вы все думаете, — он запнулся, и мне стало не по себе от сочувствия. — Если бы я мог, я бы сделал тебе предложение, как там говорят в романтических фильмах, руки и сердца, но из-за случая с Вероникой, я на всю жизнь калека, хоть с виду и не скажешь. Ты ведь знаешь, о чем я?
Мне неловко было говорить об этом, но я не могла притвориться и изобразить удивление.
— Семён поступил бесчеловечно, — сказала я, — и ни опьянение, ни состояние аффекта не оправдывают такого зверства.
— Я не держу на него зла. Бог ему судья. Я не знаю, как бы я поступил на его месте, будь у меня ружьё под рукой, когда моя жена в моём же доме кувыркалась бы с другим, и будь я также пьян, — он тяжело вздохнул и умолк на секунду. Мне хотелось утешить его, обнять и поцеловать по-братски в щечку, но я не решалась. Хосе Игнасио почти в любви признался, и я боялась, сама не знаю, чего.
— Давай уедем вдвоём, — предложил он, остановившись, как только перешагнул с проселочной дороги на шлаковую.
Свет фонарей рассеивался во мгле, не освещая нас.
— Я подумаю, — ответила я, — если бы не Намистины и меньше грязных сплетен, опутывающих эту парочку как ядовитая паутина, то я бы наверняка даже не задумывалась о переезде. Здесь потрясающие пейзажи! Но и Семён, и Вероника внушают мне страх — они оба с приветом.
— Не только они.
— Кого ты имеешь в виду?"
"— Миа устроила мне сцену, — вяло и нехотя ответил Хосе Игнасио.
— Она всё это время всячески оказывала мне знаки внимания: массировала плечи, приносила кофе, улыбалась и строила глазки, будто не знала о моём несчастье, а сегодня взяла и разделась передо мной, а я, как ты понимаешь, не оправдал её ожиданий. Пришлось объяснять ей, что и как, вот она и взбесилась: осыпала проклятиями и Семёна, и Веронику, кричала, что её надо сжечь на костре, — я еле её успокоил. Потом она загорелась желанием вылечить меня нетрадиционными методами, начала рассказывать, что её бабушке это не составило бы труда, но я врач и я, кажется, безнадежен.
Мне трудно будет завтра смотреть ей в глаза. Поскорее бы убраться отсюда. Ты не представляешь, как мне здесь паршиво. Одна радость — ты.
— Я старше на одиннадцать лет, — возразила я.
— Твой возраст не имеет значения, а вот я… как дряхлый старик.
— Прекрати, дружочек, ты молодой, красивый, умный, элегантно одеваешься — какой же ты старик?!
— Идём, — он снова взял меня за руку.
