Наверняка самая невинная из его мыслей была о том, что я просто-напросто украла эту брошь у кого-то.
Однако после многообещающего заявления Ильицкого о моих якобы фантазиях глаза всех слушателей обратились на меня.
– У вас и правда есть версия? – уточнил Андрей со смехом. Кажется, он ждал шутки и в ответ.
Действительно, вполне можно было бы отшутиться. Вот только со стороны Ильицкого явно был вызов, не принять который я не могла.
– Есть, – скромно улыбнулась я, – только Евгений Иванович не прав – у меня есть три версии.
Первая и самая очевидная, что у Самариной имелся второй сын, который остался жив. Вторая – что ваш отец, Андрей, выходил все же мальчика, но по каким-то причинам скрыл это даже от вас. А третья… – я не сводила с Ильицкого прожигающего взгляда, – что какая-нибудь дама лишилась самого дорогого в своей жизни: допустим, что ее ребенок умер. И тут совсем рядом с нею кончает жизнь самоубийством другая женщина, причем бросает сиротой собственного сына примерно того же возраста, что и ее.
И убитая горем женщина воспитывает осиротевшего мальчика как родного. И родственники ее, и доктор Миллер, войдя в положение, потакают ей. Вот только мальчик вырос смуглокожим и черноволосым, в то время как все прочие родственники голубоглазые и русоволосые. Но, право, еще и не такие казусы в жизни случаются. Правда, Евгений Иванович?
Когда я договаривала, на веранде повисла тишина, в которой слышно было, как лают собаки в Масловке. Ильицкий же, поняв, на что я намекала, смотрел на меня так, что мне казалось – еще чуть-чуть, и я воспламенюсь.
Да, согласна, это было довольно жестко. Но я сочла, что месть вполне достойная – за вчерашнее.
Наконец Ильицкий отвел взгляд.
– Полная чушь… особенно третье, – изрек он с кажущимся безразличием. – С таким же успехом, Лидия Гавриловна, вы могли сказать, что сына Самарина спасли люди, прилетевшие с Луны, или что его оживил воскресший дух Самариной.
Андрей усмехнулся, да и остальные несколько расслабились, приняв все сказанное мной за шутку.
Разумеется, это и была шутка. Выдумка, удачно сочетающаяся с известными уже фактами. Мне хотелось лишь подразнить Евгения Ивановича, чтобы впредь у него не возникало желания ставить меня в неловкое положение. Цели заставить его призадуматься о своем происхождении я вовсе не ставила – и даже вздохнула свободней, когда Ильицкий, кажется, это понял. По крайней мере, когда он снова посмотрел на меня, взгляд его был куда менее пылающим.
