Хоть серьги наденьте.
– У меня нет серег, – ровнее держа спину, отозвалась я. То, что выгляжу ужасно, я знала и без нее.
Ильицкая же, не глядя на меня, прошествовала к туалетному столику, поискала в шкатулке, и в руках ее заблестело что-то золотое и вычурное. Я думала, она сама наденет эти серьги, но Людмила Петровна небрежно уронила их на край столика.
– На вот. Вечером вернете.
Деликатности Ильицкий явно учился у матушки.
– Благодарю. – Я перевела взгляд с серег на ее лицо, вежливо улыбнулась и попыталась вложить в эту улыбку все достоинство, которое у меня имелось.
– К сожалению, эти серьги не подходят к моему туалету.
Разумеется, сказанное было глупостью: нет такого платья, к которому бы не подошли бриллианты. Но Ильицкая, думаю, меня поняла. Взгляд мой она выдержала смело и не моргнув. А потом хмыкнула:
– Гордая, да? Ну ладно…
Она в последний раз оглядела себя в зеркале и направилась к дверям, договаривая уже на ходу самое важное:
– В церковь нынче Женечку привезут.
– Как привезут?! Откуда вы знаете?
Все мое «достоинство» разлетелось в пух и прах, и не заметить этого Ильицкая не могла.
– Да уж знаю, – высокомерно ответила она, – в Псков, говорят, шишка какая-то с самого Петербурга приехала – специально по Женечкиному делу. Уважают его очень на службе, понимаете?
– Понимаю…
– Так вот и в церковь наверняка дозволят приехать – с Лизкою проститься.
Серег я так и не взяла. Не знаю, что задумала Людмила Петровна, но едва ли Ильицкий воспылает ко мне чувствами лишь потому, что я надену бриллианты его матери.
А чутье Людмилу Петровну не подвело: Евгений в сопровождении Севастьянова и Платона Алексеевича действительно был в церкви. Я старалась не глядеть на него, почерневшего лицом и исхудавшего. Не хотела видеть в его глазах скорбь по Лизавете – мне было тяжело видеть это. Я вообще старалась держаться особняком ото всех, стояла у самых дверей и лишь пытливо вглядывалась поочередно в лица Андрея и князя. Как ни ужасно, но, кажется, кто-то из этих двоих убил Лизавету, и я ждала, что кто-нибудь из них себя выдаст.
Князь светлым и печальным взором глядел на иконы, внимательно слушал священника, да и после, когда подошло время ему подойти к гробу, ни один мускул на его лице не дрогнул. Если это он задушил Лизавету, то ему бы играть в театре.
Поведение Андрея насторожило меня куда больше. К гробу он не подошел, а лишь, плотно сжав губы, блуждал взглядом по помещению церкви.
