А я подумала, что, наверное, не только похудела, но и подурнела, и глаза запали от постоянного недосыпания, и цвет лица не самый здоровый. Все эти дни я старалась причесываться и одеваться с обычной аккуратностью, но отражение в зеркале нравилось мне все меньше.
– Отчего вы никогда не говорите со мной по-русски? – спросила я вместо ответа. – Потому что когда-то давно, в детстве, я отказывалась разговаривать со следователями на этом языке? Вам об этом доложили, и вы решили не испытывать судьбу? Поэтому или есть другие причины?"
"Он не ответил, только смотрел на меня тяжело и, кажется, осуждал за несдержанность.
Но я горячилась еще больше:
– И почему из всех вещей мамы вы позволили мне оставить одну лишь эту брошь?! Те люди забрали ее у меня – а вы вернули, Платон Алексеевич! Вы! Так заберите ее назад – она не нужна мне!..
Я дрожащими руками принялась расстегивать сумку, вынула брошь и в сердцах швырнула ее ему под ноги. И тут же пожалела об этом – бросилась подбирать, но он опередил меня, взяв брошку сам.
– Я уже рассказывал тебе, Лиди, – заговорил он тяжело и через силу, не сводя глаз с янтарного украшения, – что остальные вещи твоей матери мне вывезти из Франции не позволили.
– А брошь позволили?! – все не унималась я, уже откровенно рыдая. – Или вы не спрашивали позволения, потому что сами же ее и подарили маме. Дядюшка Тото! Можно мне вас так называть?!
Я разрыдалась пуще прежнего и, прижав к лицу руки, попыталась отвернуться, однако и моргнуть не успела, как оказалась в объятиях Платона Алексеевича.
Он прижимал мою голову к плечу и гладил по волосам:
– Ну-ну, Лиди. Ты умница, девочка моя, я знал, что когда-нибудь ты обо всем узнаешь, и знал, что тебе будет больно. Но ты поняла, должно быть, почему я молчал обо всем. Слишком многое пришлось бы объяснять и раскрывать другим, признай я тебя своей племянницей. А раскрывать этого нельзя, Лиди, ни в коем случае нельзя.
– Я одного лишь не понимаю, – отняла я голову от его плеча и продолжала с не меньшим отчаянием, – если вы так любили вашу сестру, мою мать, то отчего не смогли ей простить того, что она вышла замуж за француза? Почему нельзя было просто оставить ее в покое?
И тогда он за подбородок приподнял мою голову и посмотрел в глаза столь серьезно, что я даже перестала плакать.
Он как будто имел в виду нечто другое, когда говорил прежде.
– Так ты думаешь, я причастен к их… смерти? – На лице Платона Алексеевича мелькнула растерянность – никогда я его таким не видела.
