Хотя Ильицкий в какой-то момент и придержал мое лицо за подбородок – но лишь для того, чтобы самому найти мои губы своими. Сперва он целовал меня нежно, как в прошлый раз, а потом все напористее, сильнее, покуда не раздвинул ртом мои губы, чтобы окончательно лишить меня рассудка… Наверное, оттого мне почудилось вдруг, что он и впрямь что-то чувствует ко мне. Должно быть, я потеряла остатки разума от того поцелуя, потому что, отстранившись, спросила с удивлением:
– Ты меня любишь?
И тотчас об этом пожалела.
Ильицкий криво улыбнулся и, не раздумывая, ответил:
– Это называется «французский поцелуй». Странно, что такому тебя учит русский неотесанный мужлан, да?
Воротившись в жестокую реальность, я высвободилась из его объятий, в которые сама же себя загнала, и попыталась отвернуться, чтобы только не говорить ему снова, что ненавижу его.
Очевидно, что Ильицкий лишь забавляется со мной. Наверное, я все же нравилась ему чем-то, возможно, и не только тем, что похожа на красавицу Нину Гордееву.
Ведь не стоит забывать, что он обещал мне недавно целый месяц. Месяц – это все же немало, как посмотреть… Но о любви здесь можно говорить едва ли. Была Лизавета, которая и мертвая стояла между нами. Он любил ее и, вероятно, любит до сих пор. Или не любит, но все равно забыть вот так, с ходу, не может. Я бы сама, наверное, разочаровалась в нем, если б он ее забыл.
Не без труда, но я все же заставила себя сосредоточиться на том, что действительно было важным сейчас.
Зачем? Наверное, во мне еще теплилась надежда, что если я спасу его, если он узнает, какой умной, верной и великодушной я могу быть, то он полюбит меня. Лизавета никогда бы не сделала для него того же. Она бы не решилась. Она и на драку его с Андреем лишь смотрела из окна, как томная принцесса из башни.
– Я, собственно, приехала лишь для того, чтобы спросить, хоть кто-то видел, как цыган отдавал тебе перстень добровольно? Что ты заплатил ему, а потом вы мирно разошлись.
Хоть один человек это видел?
Ильицкий в ответ устало хмыкнул:
– Не сомневаюсь, что ты бы его из-под земли достала, если бы такой человек был. Но увы: я и к Гришке поехал лишь потому, что перстень он держал в доме. Никто этого не видел.
– Зачем тебе понадобился этот перстень, скажи на милость?! – едва не простонала я от досады. – Или… ты же понимаешь, что моя глупая версия – тем вечером, на веранде, я сочинила ее, лишь чтобы позлить тебя.
