И чтобы она не увидела, как руки дрожат. Почему сегодня?
А вытяжка уже давно не работает. Женечка говорит, что без вытяжки опасно. Но она умерла. Умрет. Предстоит. Времена мешаются, как шнуры свежего фарша. Женечка вертит ручку мясорубки, он проталкивает куски красного мяса и белого, скользкого сала. А из дырявого рыла выползают красно-белые черви. Женечка подхватывает их левой рукой, а правой – проводит ножом.
Тоня сидит.
Тоня редко приходит, но всегда с конфетами. Приносит в бумажном кульке и сама же раздает, делит.
Ему. Женечке. Себе – никогда.
– Они в детском доме познакомились? С Женей? – спрашивает она.
– Платье надень. Пожалуйста.
Она подслушивает мысли. Конечно. Надо думать осторожно. Женечка говорила, что всегда надо соблюдать осторожность, особенно если за тобой следят.
Он соблюдал. И не попался. Все попадались рано или поздно, а он – нет, потому что был осторожен. Воровал – да. Все воровали, просто по-разному. У них с Женечкой мечта была.
Жаль, что убить придется. Не мечту – Женечку.
И хорошо, что мечта исполнилась. Женечка стала богатой и известной. Она должна умереть спокойно…
– Не должна, – сказала та, которая будет Илоной. – Послушай, тебе сейчас плохо. Тебе нужна помощь.
Только Илона способна помочь.
Он так скучает по ней… Он не знал про камеру… Он не хотел убивать…
– Платье. Ты должна надеть платье.
– Оно красивое. Я уже видела такое. На Анне. Ты знаешь Анну Кривошей? Тонина дочь?
Женечка не спрашивала разрешения. Она взяла платье без спроса.
И камеру. А когда все случилось – испугалась. Глупая. Поздно бояться. Но камеру он вернул. Нельзя давать истину в руки бездарностей.
– Ты убил его, верно? Максима? Из-за камеры?
– Платье надень!
Она подчинилась. Переоделась. Встала там, где он сказал, и стояла, глядя в черный глаз камеры.
Хорошая. Ему жаль, что так. Но надо вернуть Илону.
И убить Женечку.
Зеркала собирали свет и перенаправляли его, разрисовывая платье солнечными узорами.
– Не двигайся, – попросил он.
Боялся – двинется назло.
Испортит. Но она стояла. Ждала. А когда он завершил экспозицию, спросила:
– Теперь ты меня отпустишь?
– Еще немного. Сядь пока. И руки.
Наручники пригодились.
Его лаборатория разместилась на старом столе. Он застлал стол газетами и цветастой простыней.
– Дима, то, что ты делаешь, не имеет смысла…"
"Горелый дом горел трижды. Первый раз в семнадцатом, второй – в двадцать девятом, когда выкуривали бывшего хозяина, кулака и сволочь.
