Второй этаж. Двери. Некоторые выломаны. Но не эта. Дерево свежее. И блестит, как будто только вчера его натерли полиролью. На двери табличка.
ООО «Здоровый дух»
Артем молча указывает Дашке на стену. Сам крадется к двери.
– Стой, – громко говорит Дашка, когда Артемова рука касается ручки. – Отойди.
Ничего личного, но эта дверь – только для нее.
Дашка открывает ее и входит, жмурясь от яркого света.
– Ты ненормальная, как твой Тынин, – шипит на ухо Артем, но его раздражение не важно.
Она пришла туда, где должна была оказаться.
Комната пять на пять метров. Окна. Стены. Обои «Березка». Два стула с красной, «под бархат», обивкой. Лампа с тканевым абажуром. Круглый стол и желтая скатерть с кистями. Мягкие складки касаются пола, почти скрывая картонную коробку.
– Не мешай, – Дашка скинула чужую руку и подошла к столу.
Ковер. Ковра она сразу не заметила, но правильно, что он есть. И неправильно, что на ковре остаются белые Дашкины следы.
– Не подходи, – она подняла руку, обрывая зародившееся Артемово движение.
– Присмотри за дверью…
Предлог. И Артем понимает это, но не перечит, отходит к двери и уже оттуда следит за Дашкой. А она вытаскивает коробку. Та доверху полна детскими игрушками, среди которых выделяется серый прямоугольник альбома для снимков.
Эти фотографии для нее, и только для нее.
Артем потребует.
Адам спросит.
Пусть так. Но право первого просмотра за Дашкой. Она открывает альбом, подушечками пальцев считывая неровный рисунок бумаги, гладкую поверхность снимка и шершавую – букв.
«Моя дорогая Тонечка».
Почерк каллиграфический. А вокруг снимка – виньетки, рисованные тушью. Сама фотография обыкновенна: младенец в коконе из пеленок. Пухлые щеки, темные волосики и темные же глаза.
– Что там? – Артем не выдержал-таки.
– Ничего интересного, – врет Дашка, переворачивая страницу.
Снова ребенок. Года полтора.
Три.
Пять.
Семь. И следующая страница выдрана. В ней Дашке видится пустота, которая неправильна и невозможна, и потому Дашка надолго задумывается над несуществующей фотографией.
Дашка гладит мягкую линию разрыва, разглаживая бумажное волокно: пусть подскажет, что здесь было?
Ничего, как и на всех последующих страницах.
Кроме последней.
«Антонина». Одно слово. Почерк, вне всяких сомнений, прежний, но более резкий, злой даже, как будто писавшего заставили писать. На снимке девушка в школьном платье. Белый фартук, белые же банты на толстых косах. И светлые, почти белые глаза.
