Именно этот вариант единственно верный. У него получится.
Ключ повернулся в замке с оглушающим скрежетом.
– Ты здесь? – женский голос заставил попятиться. Оглядевшись, он нырнул под стол и прижался к ковру, не в силах одолеть страх.
– Я приехала сразу как смогла, – теперь она закрывала дверь изнутри.
Человек знал каждый замок по особому звуку. Знал он и шаги ночной гостьи. Сегодня от нее пахло ванильным мороженым.
– Опоздала? – В голосе женщины не было сожаления. – Хотя… какая разница?
На ее ногах блестели чулки.
Потемневшие на носке и пятке, они облегали крохотные ступни, узкие лодыжки и пухлые, мясные голени, уходя куда-то за горизонт клетчатой юбки.
– В следующий раз не приеду. Ты обещал, что завяжешь.
Ноги ступали осторожно и, как показалось человеку, с брезгливостью.
– Вылезай, – жестко сказала женщина. – Мне недосуг с тобой возиться.
Он все-таки выполз, по-крабьи, боком, и, прижавшись к стене, застыл.
– Вот и молодец…
Женская ручка коснулась волос, и человек заскулил.
– Все будет хорошо, – сказала гостья, лицо которой терялось в свете лампы.
Человек не помнил, чтобы он ввинчивал настолько яркую лампу. – Ну почему ты такой упрямый?
Она помогла подняться и усадила на низенький детский стул.
– В… д… ш…
Речь пока не давалась. Окостеневший язык ломал звуки, которые стучались о зубы, неудобные, как вишневые косточки.
Его ненавистная спасительница сняла портрет со стойки, положила его на колени и задумчиво воззрилась на лицо.
– Даже так… интересно. Похожа… Где ты ее увидел-то? Ладно, не отвечай…
Он бы и не смог: тело окончательно утратило подвижность.
Единственным шансом на спасение оставались чужие – все-таки чужие, несмотря на родство, – руки. К счастью, сегодня она не стала его мучить. Вернув портрет на место, женщина открыла сумочку.
– Знаешь, что удивительно? – спросила она, вытащив железный футляр.
Белая салфетка, накрахмаленная до ломкости, уже лежала на специальном подносе.
Из футляра появились старый стеклянный шприц с полустертой разметкой и блестящим ярким поршнем, ампула с новокаином и вторая, внутри которой жило облегчение.
– То, что я все еще тебя люблю…
И она ушла на кухню.
Человек сидел, слушал, как гремит на кухне посуда. Взгляд его был устремлен на портрет. Эта женщина… не та, которая скрыта, но та, что на поверхности, спасет.
Букет доставили утром. Дашка не спала, смотрела, как линяет ночь, зевала на стекло и писала собственное имя на нем. Имя таяло, небо прояснялось, окрестный мир оживал.
