– Это все… Миленина!
– Да-да, господин Валевски, – Мамия закивала и вновь ухватилась за рукав ректорского сюртука, – это все она! Напала на меня и грозилась проклясть!
– Не грозилась, а обещала, – процедила я зловредно.
Девица побледнела.
– Алевтина, прекратить!
На нас уже обращали внимание студенты, и Валевски не мог не видеть этого.
– Все эта девчонка… Злата! Все ее вина! Мерзкая маленькая гадина, давить ее нужно было сразу. Как таракана!
– А она-то здесь при чем? – не сообразила я.
Мамия тоже подвисла, не понимая, каким боком тут моя родственница.
– Нет, ректор, – покачала она головой, – ее в комнате не было, только гадкий наг, и все.
– Студентка Муарти, – прошипел Валевски, – идите в столовую.
– Как? Вы меня прогоняете?! – взвыла она. – Нет, пожалуйста. Я ее боюсь!
– Подтверждаю, – я кивнула, – боится. Ее нельзя одну оставлять. К тому же вы скоро пройдете таинство венчания, или что тут у вас в Шаливаре. Такая чудесная пара! Не нарадуюсь на вас.
А Златы в комнате не было. Только я, Муарти, две ее подруги верхом на лежащем на полу Яни. Я-то испугалась, что все, снасильничали жениха моего. Он ведь у меня такой наивный, доверчивый. Но теперь вижу, что у Мамии есть вы и мой змей ей неинтересен. Так рада за тебя, подруга! – запищала я от восторга.
Мамия аж расцвела: кажется, она реально сочла ректора хорошей кандидатурой.
– Муарти, в столовую, – взвыл рыжий.
Его тон уже не располагал к пререканиям, и Мамия нехотя отклеилась от ректора и медленно спустилась в холл по широкой лестнице.
Я попыталась смыться вслед за ней, да не вышло.
– Алевтина! – Валевски схватил меня за запястье, наградив при этом очень тяжелым взглядом. – Я уже сказал один раз: ты будешь принадлежать мне! И я больше не желаю слышать о твоих подвигах.
Так, да? Я усмехнулась.
– Ну раз уж вы не намерены соблюдать дистанцию, то скажу прямо и я. Да начхать мне, чья я истинная. Ваши проблемы, не мои! Ясно, хмырь плешивый? Надо было той пачкой брокколи по морде настучать и шваброй гнать из магазина.
– Ты рождена, чтобы быть моей!
Скрутив фигу, ткнула ему в нос. Этот задохлик вызывал во мне стойкую неприязнь, как и тогда, в нашем маленьком магазине. Я разозлилась, и что-то темное, нехорошее поднималось из глубины души, грозясь лавиной обрушиться на его голову.
Мир терял краски и становился черно-белым.
Ладони окутала тьма, я двинулась вперед.
