– И удачи вам, когда будете звонить ее матери. – Он смеется. – Ну, я пошел рыбачить дальше.
– Желаю превысить ваш рекорд в сорок три фунта.
– Ты знаешь об этом?
– Мне сказал Хосе.
– Какой разговорчивый парень. Доброго тебе дня, Кристиан.
– Он уже добрый, – усмехаюсь я.
– Я получил благословение твоего приемного отца, правда, он дал его скрепя сердце, – объявляю я на кухне Ане.
Она смеется и качает головой."
"– Думаю, Рэй ошарашен, – говорит она. – Мне надо сообщить маме. Но мне хотелось бы это сделать на полный желудок.
Она машет рукой в сторону кухонного островка, где нас ждет ланч. Семга, картофель, салат и интересный соус. Еще она выбрала вино. Шабли.
– Все шикарно. – Я открываю бутылку и наливаю нам по маленькому бокалу. – Черт побери, женщина, ты хорошо готовишь.
Поднимаю бокал в честь Аны. Неожиданно она мрачнеет. Я вспоминаю выражение ее лица возле игровой комнаты утром.
– Ана? Почему ты попросила меня не фотографировать тебя?
Она молчит, глядит на пустую тарелку, и это беспокоит меня.
– Ана, в чем дело? – Мой голос звучит резче, чем я хотел, и она от неожиданности подпрыгивает.
– Я нашла твои фото, – шепчет она, словно признается в каком-то ужасном грехе.
– Какие фото? – Но когда я говорю эти слова, я уже понимаю, о чем она говорит. И чувствую себя так, словно снова стою в отцовском кабинете и жду строгого наказания за какой-то проступок.
– Ты залезла в сейф? – Какого черта она это сделала?
– Сейф? Нет. Я не знала, что у тебя есть сейф.
– Тогда я ничего не понимаю.
– В твоем шкафу.
В коробке. Я искала твой галстук, а коробка лежала под джинсами… которые ты обычно носишь в игровой комнате. Кроме сегодняшнего раза.
Блин.
Никто не должен был видеть те фотографии. Особенно Ана. Как они попали туда?
Лейла.
– Это не то, что ты думаешь. Я и забыл про них. Та коробка оказалась там случайно. Фотографии должны храниться в сейфе.
– Кто положил их туда? – спрашивает Ана.
– Это могла сделать только одна особа.
– Да? Кто? И почему ты сказал, что это не то, что я думаю?
Признавайся, Грей.
Ты уже упоминал о глубине твоей порочности.
Вот это, малышка. Пятьдесят оттенков.
– Возможно, это прозвучит некрасиво, но это моя подстраховка, – шепчу я, готовый увидеть ее возмущение.
– Подстраховка?
– Мера против огласки.
Смотрю на ее лицо; до нее доходит, что я имею в виду.
– О-о. – Она закрывает глаза, словно пытается стереть из памяти то, что я сказал ей. – Да. Правильно, – спокойно говорит она. – Звучит действительно некрасиво.
