Анна поспешила за мной.
— Что с тобой творится? — без обиняков начала она. — Что, король на нас рассердился?
— Нет, хотя ему бы и следовало, мы сделали редкостно гадкое дело, разболтали секрет королевы.
— Ну да, — кивнула Анна, видно было, ее это нисколько не трогает. — Но он на нас не рассердился?
— Нет, он просто ужасно расстроен.
Анна пошла к двери.
— Куда это ты? — спросила я.
— Пойду прикажу принести сюда ванну. Тебе надо помыться.
— Анна, Анна, — раздраженно повторила я. — Король только что узнал ужасную новость, настроение у него — хуже некуда.
Да не позовет он меня сегодня. Завтра помоюсь, если нужно будет.
Она покачала головой:
— Не хочу рисковать. Помоешься сегодня."
"Она ошиблась, но промахнулась только на один день. На следующий вечер королева сидела одна в своей опочивальне с приближенными придворными дамами, а я пировала в королевских покоях с братом, его друзьями и самим королем. Веселее вечера и придумать нельзя. Музыка, танцы, карты. В ту ночь я снова оказалась в королевской спальне.
Теперь мы с Генрихом были неразлучны. Весь двор знал — мы любовники, королева знала, даже простые люди, приезжавшие из Лондона полюбоваться, как король обедает, знали. Я носила его золотой браслет на запястье, скакала на его лошади во время псовой охоты. В ушах у меня блестели бриллиантовые сережки, мне пошили три новых платья, одно из золототканой парчи. И в одно прекрасное утро он сказал мне в постели:
— Ты так и не спросила, что случилось с тем портретом, который с тебя рисовали на верфи.
— Совсем о нем позабыла.
— Пойди сюда, поцелуй меня, и я тебе скажу, почему приказал его нарисовать, — лениво проговорил Генрих.
Он откинулся на подушки, было уже далеко не раннее утро, но занавески на кровати еще не отдернули, они защищали нас от нескромных глаз прислуги, вошедшей развести огонь в камине, принести горячей воды, вынести ночной горшок. Я перекатилась в постели поближе, прижалась к нему — круглые грудки против его теплой груди, позволила распущенным волосам пролиться потоком золота и бронзы.
Вдохнула теплый, возбуждающий запах бороды, почувствовала мягкое покалывание коротких волосков над верхней губой, прижалась к его губам, впилась в них, слыша, нет, чувствуя, вырвавшийся стон желания.
Подняла голову, улыбнулась, глядя ему прямо в глаза.
— Вот твой поцелуй, — прошептала хрипло, во мне тоже поднималось желание. — Почему ты приказал художнику нарисовать мой портрет?
— Я тебе покажу, — пообещал он. — После мессы.
