Уильям улыбался, глядя на детей:
— Думаешь, они хоть когда-нибудь говорят больше одного слова подряд?
— Екатерина, я написала Анне, попросила тебя отпустить, — поспешно сказала я. — Хочу, чтобы ты уехала с нами.
Она мгновенно посерьезнела.
— Я не могу. Она ужасно расстроена. Она еще никогда такой не была. Не могу я ее покинуть. От остальных совершенно нет толку, две новенькие вообще не понимают, что делать, а тетушка Болейн и тетушка Шелтон только и сидят в уголке да все время перешептываются. Нельзя ее с ними оставлять.
— А что она делает целыми днями? — спросил Генрих.
— Плачет, молится. Поэтому я и не могу уйти, просто не могу. Это как младенца бросить, она совсем о себе не заботится.
— Тебя хорошо кормят? — О чем еще мне остается беспокоиться. — Где ты спишь?
— Я сплю с ней, только она совсем не спит. Едим мы хорошо, не хуже, чем при дворе. Не волнуйся, мама, это ненадолго.
— Откуда ты знаешь?
Капитан стражи наклонился, тихо сказал мужу:
— Поосторожнее, сэр Уильям.
— Мы пообещали ничего не обсуждать с Екатериной, — напомнил он мне.
— Мы пришли ее повидать, узнать, как она себя чувствует, вот и все.
— Хорошо. — Я глубоко вздохнула. — Если она пробудет здесь больше недели, Екатерина, тебе надо будет уехать.
— Как скажете, матушка, — послушно кивнула дочь.
— Вам что-нибудь нужно? Я могу принести завтра.
— Чистое белье. Пару платьев для королевы. Сумеете забрать из Гринвича?
— Придется. — Делать нечего, всю жизнь я у Анны на посылках, даже сейчас, когда такое творится, выполняю ее приказания.
— Не возражаете, капитан? — спросил Уильям. — Моя жена передаст белье и пару платьев для дам?
— Конечно, сэр, конечно, мадам.
Я улыбнулась угрюмо. Им еще не приходилось держать под стражей королеву, которую неизвестно в чем и на каком основании обвиняют. Трудно сказать, как в таком случае поступать, чтобы не попасть впросак.
Я снова обняла Екатерину, гладко зачесанные волосы под чепчиком уткнулись мне прямо в подбородок. Поцеловала в лоб, вдохнула свежий запах теплой, юной кожи.
Нет сил от нее оторваться, но она уже проскользнула обратно в калитку, бежит по брусчатке двора в тени башни, оборачивается, машет мне рукой, и вот ее уже нет.
Уильям помахал ей на прощание, потом повернулся ко мне:
— Одного у вас, Болейнов, не отнять — безрассудной храбрости. Если бы вы были лошадьми, лучше бы не найти — возьмете любое препятствие. Но с женщинами вашей породы уживаться нелегко, ох как нелегко.
