В окровавленных руках повитуха держит уродливого младенца с выпирающим, лишенным кожи позвоночником, с огромной головой, вдвое большей, чем тощее тельце.
С хриплым криком Анна отшатнулась от ребенка. Как испуганная кошка ринулась в изголовье кровати, оставляя кровавый след на простынях и подушках, прижалась к столбикам, протянула руки, отталкивая от себя страшную картину.
— Закрой его! — закричала я. — Убери немедленно!
Повитуха мрачно взглянула на Анну:
— Как вы ухитрились заполучить такое чудовище?
— Я не виновата! Я ничего не делала!
— Это не человеческое дитя, это дьявольское отродье.
— Я не виновата!
„Что за чепуха“, — хотела я сказать, но горло сжалось от страха.
— Прикрой же его наконец! — Я совсем потеряла голову. Моя мать отвернулась от кровати, быстро пошла к двери.
Лицо сурово, как у палача, отходящего от плахи в Зеленой башне.
— Мама! — хрипло позвала Анна.
Не оглянулась, не остановилась. Молча вышла из комнаты, закрыла за собой дверь.
„Это конец, — подумала я, — Анне конец“.
— Я не виновата, — повторила Анна.
Я вспомнила о ведьминском зелье, о ночи, когда она лежала в тайной комнате в золотой маске, похожей на птичий клюв. Подумала о путешествии к вратам ада и обратно, чтобы добыть этого ребенка для Англии.
— Я отправляюсь к королю, — объявила повитуха.
В один миг я преградила ей путь к двери.
— Зачем огорчать его величество? Ему ни к чему знать подробности, это наши женские секреты. Пусть все останется между нами, ты заслужишь благодарность королевы и мою тоже.
Тебе хорошо заплатят за сегодняшнюю работу и за благоразумие. Я за этим прослежу, обещаю."
"Она на меня даже не взглянула. Держала ужасный сверток, этот кошмар, завернутый в пеленки. На один страшный миг мне показалось — он шевелится, маленькая ручка с ободранной кожей отодвигает пеленку. Повитуха сунула ребенка мне под нос, я отшатнулась, она успела открыть дверь, но я вцепилась ей в руку:
— Клянусь, к королю ты не пойдешь!
— Разве вы не знаете? — Она говорила почти с жалостью.
— Я же у него на службе. Он приставил меня к королеве — слушать и наблюдать. Еще с тех пор, как у нее первый раз не было месячных.
— Зачем?
— Потому что подозревал ее.
Голова закружилась, я положила руку на стену, чтобы не упасть.
— Подозревал? В чем?
Она пожала плечами.
— Что-то с ней неладно, раз она не может выносить ребенка. — Она показала на мягкий комок тряпья. — Теперь он узнает.
Я облизнула пересохшие губы.
