Бани у самого берега, большие окна глядят прямо на воду. В каждом окне горит свеча, сидят полуобнаженные женщины, их прекрасно видно с лодок. Георг натянул шляпу на глаза, я набросила капюшон. Лодка пристала к мосткам, я старалась не обращать внимания на девок, которые высовывались из окон и зазывно приветствовали Георга.
— Жди здесь, — приказал брат лодочнику, и мы принялись карабкаться по скользким, мокрым ступеням.
Поддерживая меня под локоть, Георг шагал по замусоренной булыжной мостовой к маленькому домику на углу.
Постучал, а когда дверь бесшумно отворилась, остался на улице — дальше мне идти одной. Я помедлила на пороге, вглядываясь в темноту.
— Иди, — подтолкнул меня брат, резкое движение дало понять — он сегодня шутить не настроен. — Иди. Ей и впрямь это нужно.
Я кивнула и вошла внутрь. Маленькая комнатка, прокопченная дымом от еле тлеющего в очаге выловленного в реке сырого дерева. Простой деревянный стол, пара стульев. У стола сидит старуха, спина сгорбленная, волосы седые, мудрое, морщинистое лицо, синие, совсем не потускневшие, все на свете повидавшие глаза.
Усмехнулась, обнажая полный рот почерневших зубов.
— Придворная дама. — Оглядела мой плащ, угадав под ним роскошное платье.
Я положила на стол серебряную монету:
— Это за молчанье.
Старая ведьма хихикнула:
— Какая от меня польза, если я буду молчать.
— Мне нужна твоя помощь.
— Хочешь приворотного зелья? Или избавиться от кого? — Старуха снова усмехнулась, хитрые глазки будто видели меня насквозь.
— Ни то ни другое.
— Кое-что в утробе завелось?
Я резким движением села на стул, у старухи все просто — любовь, смерть, дети.
— Не у меня, у подруги.
— Так все говорят, — усмехнулась она.
— Она в тягости, теперь уже пятый месяц, а дитя не растет и не шевелится.
— И что она думает? — куда более заинтересованно спросила старая знахарка.
— Наверно, умерло дитя.
— Она сама набирает вес?
— Нет. Не полнее, чем два месяца назад.
— По утрам не тошнит, груди не болят?
— Больше нет.
Она покивала головой.
— Кровит?
— Нет.
— Похоже, и впрямь умер младенчик. Проводи меня к ней, мне надо самой убедиться.
— Невозможно. Ее слишком хорошо охраняют.
— Ты не поверишь, в какие дома я пробиралась, — хихикнула она.
— Ее тебе не увидеть.
— Тогда придется рискнуть. Я тебе дам настой. От него будет ужасно тошнить, а потом ребеночек выйдет наружу.
Я кивнула, но она жестом остановила меня.
