Суффолк садится и решительно заявляет:
— Я в состоянии ходить! Будь я проклят, если меня унесут с поля битвы, пока я еще не умер!
— Вот и хорошо. — Генрих поставил зятя на ноги, подбежал еще кто-то, и они повели спотыкающегося Суффолка прочь, поддерживая его с обеих сторон.
— Оставайся, — бросил король сестре через плечо. — Устроим его поудобнее и поищем какую-нибудь повозку.
Услышав приказание, королева Мария остановилась. Тут подбежал королевский паж с шарфом в руках.
— Не сейчас, — резко произнесла королева Мария.
Парень замер в нерешительности.
— Но это он выронил, ваше величество. Когда снимал нагрудник.
Она протянула руку, и паж отдал шарф. Она, с отсутствующим видом комкая шарф в кулаке, смотрела вслед мужу — король вел его в дом, где сэр Джон Лавик уже торопился открыть двери, позвать слуг, и направилась обратно к шатру. Я бросилась было к королеве Марии, но замерла, не зная, что мне делать.
— Как он? — спросила королева Екатерина. Королева Мария нашла в себе силы улыбнуться:
— Неплохо.
Голова ясная, кости целы, нагрудник едва погнут.
— Что это у вас?
Королева Мария опустила глаза на измятую ткань:
— Ах это! Король выронил, а паж поднял и отдал мне. Она раскрыла ладонь, не видя и не слыша ничего, по-прежнему занятая только мужем."
"— Пойду к нему, — решила она. — Анна, вы и все остальные можете после обеда остаться с королевой.
Екатерина одобрительно кивнула, и королева Мария поспешила к дому. Проводив ее глазами, королева, как всегда неторопливо, развернула шелк.
Тонкая ткань легко скользила между пальцами. И возле бахромы — вышитая ярко-зеленым шелком монограмма: МБ.
— Видимо, это ваше? — Ее слабый голос был полон презрения. Она держала шарф двумя пальцами, на расстоянии вытянутой руки, словно дохлую мышь, найденную на дне буфета.
— Давай, — шепнула Анна и подтолкнула меня в спину. — Возьми.
Я сделала шаг вперед. Королева выронила шарф, но я успела подхватить. Жалкий клочок ткани выглядел хуже половой тряпки.
— Спасибо, — смиренно произнесла я.
За обедом Генрих едва взглянул на меня. Несчастный случай поверг короля в меланхолию — придворные уже научились ее опасаться, — столь свойственную еще его отцу.
Королева не могла быть милее и приятней, но ни беседа, ни очаровательные улыбки, ни музыка не могли развеселить короля. Он без смеха наблюдал за ужимками шута, слушал музыку — и пил все больше. Королева никак не могла развеселить его, потому что отчасти сама была причиной плохого настроения.
