— Рав Карел решил повторить тему, так как сегодня мы празднуем двойную победу над Амалеком!
— Значит ли это, что поднятые или опущенные руки Моисея выигрывали или проигрывали войну? — страстно вопрошал рав Карел и сам отвечал: — Нет, но это значит, что если Израиль обращает взоры свои к Небу и подчиняет сердце Богу, то он побеждает Амалека, если же нет — падает перед ним…
Он вдруг умолк, быстро прошелся от окна к креслу и обратно, обернулся к нам и сказал:
— Вероятно, многим из вас кажется странным, что я так упорно возвращаюсь к теме войны с Амалеком? Но это очень важная тема, и с течением жизни здесь вы это поймете… Еще немного… еще две-три войны — и вы это поймете… — Он опять умолк, остановился, тряхнул головой и продолжал: — Дело в том, что Амалек — нечто большее, чем какая-то конкретная группа людей, чем национальность или народ… Это — взбесившийся человек, променявший свой божественный лик на гримасу сатаны…
— Боюсь, придется брать такси, — вздыхал Гедалия, когда после занятия мы с ним пробирались в бурлящей толпе.
— А ведь надо еще успеть к чтению «Мегилат Эстер»… — С щегольской вельветовой его кепки свисали три витые ленточки серпантина, плечи были усеяны кружочками конфетти."
"Мимо проходила стайка гогочущих подростков с огромными воздушными шарами и плакатом, на котором в ужасно непристойной позе был изображен иракский диктатор. У самих подростков самым неприличным образом были подвязаны противогазы, ими были, так сказать, опоясаны чресла. Один из подростков, чуть старше моего сына, проходя, прыскнул в меня из баллончика какой-то сверкучей дрянью, впрочем, безобидной: скатываясь, она не оставляла следов на одежде, а второй захрюкал и громко сказал:
— Меирке, это довольно пожилая девочка.
Третий добавил:
— Извини, ба…
— Паршивец, — сказал Гедалия, стряхивая с моего плеча конфетти. — Вот и мой сейчас где-то шляется…
Отовсюду неслась музыка. Она то грохотала тяжелым роком, то вилась бессарабской рыдающе-гикающей мелодией, то приседала гармоникой — тум-балалайкой, то завывала витиеватой горловой восточной песней.
Две девушки в костюмах ангелов — одна хорошенькая, другая толстая и некрасивая — стояли перед закрытыми дверьми магазина дамского белья и, закатывая глаза, посылали толпе пассы. У хорошенькой одно из крыльев было помято и криво висело — видимо, кто-то из парней уже слегка прижал этого ангела в порыве покаяния.
На углу улиц Штраус и Меа Шеарим перед нами вынырнула процессия с факелами. Это были дети лет десяти-двенадцати.
